Глава 48.

Лес вокруг будто сжимается кольцом. Днём он казался просторным, зелёным, даже доброжелательным, а сейчас в сгущающихся сумерках всё стало другим: ветви цепляют за волосы, шорохи множатся, корни выскакивают из земли, словно нарочно, чтобы споткнуться.

Я иду чуть впереди, стараюсь держать шаг ровным, но внутри всё кипит. Слова сами рвутся наружу, хотя знаю — разговор приведёт только к ссоре.

— Ну да, — бросаю через плечо, — примерно так же, как ты не сравнивал меня с Ксенией.

Марк тут же оказывается рядом, плечо к плечу, шаги его тяжёлые, злые.

— Я никогда вас не сравнивал.

Я усмехаюсь — горько, тихо, больше себе.

— Знаешь, я даже рада, что всё случилось так.

— Конечно рада, — отвечает он, и в голосе слышится хриплая насмешка. — Судя по всему, ты давно планировала пойти в загул.

Сердце обрывается, но я не подаю виду.

— Конечно. Знаешь… пойду к тем мужикам, — слова сами вырываются, жестокие, — они ведь как раз хотели устроить мне разгул.

Марк останавливается, хватает меня за руку так резко, что я чуть не падаю. Его пальцы — железо, дыхание горячее.

— А чего нет, — шипит. — Пошли, я тебя лично им отдам.

— Прекрати! — пытаюсь выдернуться, но хватка только крепче. — Отпусти! Отпусти!

Глаза его темнеют.

— Испугалась? А нахрена чушь несёшь?

— Не я заговорила про секс со всеми подряд! — кричу почти в лицо, чувствуя, как щеки горят. — Ты по себе других не суди!

— Какого хрена ты у него ночевала? — рычит он. — А Савва? Что у тебя с ним?

Я дергаю рукой, но не вырываюсь.

— Да не твоё это дело!

— Ты моя жена!

— Ненадолго! — ору, и именно в этот момент чувствую, как что-то будто обжигает бедро изнутри. Жгучая боль вспыхивает мгновенно, разливается огнём. Я вскидываюсь, хватаюсь за ногу.

— Ай!.. Ай!

— Что там у тебя? — Марк уже меняется, злость отступает, уступая место тревоге.

— Я… я не знаю! — дыхание сбивается, я прыгаю на месте, как будто это поможет. Боль усиливается, жгёт всё сильнее.

— Да что ты скачешь?! Ложись! — он почти силой опускает меня на землю. Трава холодная, мокрая, но я не чувствую ничего, кроме жжения.

Марк нагибается, резко расстёгивает мои штаны, будто это не время для приличий, и отдёргивает ткань. Его пальцы быстрые, уверенные, взгляд сосредоточен.

— Чёрт… оса или шершень. Укус. Внутри бедра. Опухает.

Я зажмуриваюсь, губы прикусываю до крови. Хочется кричать, но голос предательски тонет в горле.

Он тянется ближе, прижимает мою руку к земле, чтобы я не дёргалась.

— Держись, Дашка. Сейчас вытяну жало.

Мир сжимается до его лица, освещённого отблесками заката сквозь ветви, до его дыхания над моей кожей и этой адской боли.

И странно: я боюсь не укуса, не боли. Боюсь того, что снова оказываюсь в его руках — зависимой, беспомощной, и это ощущение пугает больше, чем любой лес, чем любые мужики с ружьями.

Боль постепенно утихает, уже не так обжигает. Но дыхание всё ещё сбивчивое. Марк, склонившись, прижимает губы к моей коже, и этот момент длится слишком долго. Слишком близко.

— Мам! — раздаётся испуганный голос Таси. — Мам, что случилось?

Я дёргаюсь, резко свожу бёдра, Марк едва успевает отпрянуть.

— Это не то, о чём ты подумала! — выдыхаю. Сердце колотится так, будто я и правда застукана за чем-то запретным.

Марк встаёт, показывает на ладони маленькое тёмное жало.

— Это жало, — спокойно говорит он, но взгляд скользит по моему лицу, по растрёпанным волосам, по одежде, спущенной на бёдра.

Я отворачиваюсь. Не могу смотреть ему в глаза. Потому что моя фантазия, мать её, уже пошла дальше простого укуса насекомого. Слишком легко, слишком быстро мозг дорисовал картинку, которую я не хочу видеть.

— Антигистаминное надо и мазь, — продолжает Марк, доставая из своего рюкзака пузырёк и тюбик. Сует в руки таблетку. Я проглатываю, не споря.

— Давай, я намажу, — он открывает крем, но я вырываю его из рук.

— Сама.

Девочки топчутся рядом, их глаза расширены от испуга.

— Девочки, что вы встали? — мой голос звучит строже, чем хотелось бы. — Сядьте. Не мельтешите.

Они послушно присаживаются на траву, обнимают колени.

— Мам, а ты сможешь идти? — Тася тревожно наклоняется вперёд.

— Конечно, — выдавливаю я, стараясь улыбнуться. — Сейчас легче станет.

Я выдавливаю полоску крема и осторожно втираю в покрасневшее, чуть опухшее место. Движения неловкие, но я не хочу, чтобы он снова касался меня.

И всё равно чувствую на себе его взгляд. Пристальный, внимательный. От этого становится жарко.

Девочки начинают болтать между собой, глядя куда-то в сторону тропинки. Их смех возвращает в реальность, но чувство неловкости никуда не уходит.

Я спешно натягиваю штаны, поправляю пояс. Стыд обрушивается так резко, что хочется исчезнуть. Девочки уже болтают между собой, глядя куда-то в сторону тропинки, а я чувствую только пульсирующее тепло в бедре и другой, более опасный жар — внизу живота.

Чёрт.

Третий раз. Он уже третий раз меня спасает.

Первый — когда спас от холода и дождя.

Второй — когда появился в лагере в самый тёмный час, развёл костёр, согрел нас.

И вот теперь — жало, мазь, таблетки, его уверенные руки и взгляд, который видит меня насквозь.

Это не располагает к попыткам избавиться от чувства к нему. Совсем наоборот. Какой идиотской силой нужно обладать, чтобы вычеркнуть из сердца мужчину, который снова и снова вытаскивает тебя из беды?

Я упрямо шагаю вперёд по тропе, вцепившись в ремень рюкзака, будто это спасательный круг. Лес вокруг кажется плотным, вязким, запах хвои смешивается с прелой листвой. Но я слышу не это. Я слышу собственное сердце, грохочущее так, будто боюсь, что девочки тоже его услышат.

Марк идёт чуть позади. Его шаги тяжёлые, уверенные, будто он и есть наш проводник, наш охранник. Верный страж.

А я ненавижу себя за то, что каждый его шаг отзывается во мне — болью, тоской и тем самым предательским теплом внизу живота.

Отпусти его. Забудь. Ты сама так решила.

Но тело не слушается. Оно помнит. Оно жаждет.

Я ускоряю шаг, догоняю девочек, стараюсь сосредоточиться на их смехе, на хрустящей листве под ногами. Но мысли, как назло, всё равно возвращаются к нему.

К тому, кого я должна ненавидеть.

К тому, кого не перестаю хотеть.