Глава 23. Она

Или-или.

К такому жизнь меня не готовила.

Я прошу время…

— Мне нужно…

— Да, конечно, — соглашается врач. — Я понимаю.

Бабушка отправляется за мной, молчаливая и тоже ошарашенная, но в то же время ее глаза сверкают: она больше меня рада новостям.

Меня же они оглушили.

Лишили возможности ориентироваться в пространстве, здраво мыслить.

Я… беременна?

Разве такое возможно?

Решила проверить слова врача. Вдруг анализ по крови ошибочен?

Тогда оставался верный способ — проверить по узи.

Да, у меня задержка, но… я не обратила на это внимание. Потому что цикл у меня всегда был нестабильный.

Ничего критичного, в моем случае.

Перед проведением узи я замерла, едва дыша.

И не поверила своим ушам.

— В полости матки одно плодное яйцо. Поздравляю, мамочкой станете.

Облизнув пересохшие губы, смотрю на черно-белый экран.

Крошечная точка — целый человечек в будущем.

Сын или дочка — неважно.

Я так этого ждала. Мы так этого хотели…

Мы — я и Тимофей…

Какая ирония судьбы… Я узнала, что беременна, когда мы разошлись из-за того, что у него вот-вот должен родиться ребенок… от другой женщины!

***

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает бабушка.

Мы немного прогулялись, зашли в кафе перекусить.

— Все еще не могу прийти в себя. Это… чудо, — говорю я. — Чудо с подвохом. Почему именно сейчас? Именно в таких… условиях!

Я не могу не думать о риске, озвученном врачом!

Но и не думать о ребенке тоже не могу.

Это была моя мечта… Наша мечта…

— Ты лечилась?

— Да! Много раз… Чего только не пробовали… — качаю головой. — и традиционная медицина, и разные практики, и молитвы. Осталось только к ведьмам сходить и можно было бы смело сказать, что мы перепробовали все. Но безрезультатно. Потом мы решились на суррогатное материнство. Я прошла необходимую подготовку, у меня взяли материал, подсадили его сурмаме… Несколько месяцев я верила в то, что сурмама вынашивает нашу доченьку — мою и Тимофея. Но меня напрягало отношения Тимофея к сурмаме. Она постоянно была рядом, крутилась. Просьбы, встречи, звонки. Тимофею было важно видеть и контролировать, как растет наш малыш. Я сдалась его уговорам, впрочем, как и всегда, получается… Поддалась его влиянию. Но мне не нравилась она… Эта сурмама. Раздражала… Ее присутствия становилось все больше и больше! Последнее время я с трудом выносила ее общество и с нетерпением ждала ее родов, мечтала, чтобы настал тот день, когда я смогла бы взять на руки нашу малышку. Мы готовились… И потом… Потом я узнала, что муж мне солгал. Он обрюхатил ее… Изменил мне с ней и выдал плод их измены за нашего ребенка.

— А процедура? — интересуется бабушка.

Мне нравится в ней цепкость ума, способность подмечать детали, схватившись сразу за самую суть.

— Тимофей обратился в клинику к своему другу, и тот, по просьбе моего мужа, прикрыл все их грешки. Мне делали процедуры… Но не те… Провели лечение, повторное, чтобы я ничего не заподозрила раньше времени. Вот такая она… Правда, — говорю я, имею в виду кое-что другое.

Мысленно моя фраза звучит иначе: вот такая она, любовь всей моей жизни.

Разве можно солгать, любя? Тимофей утверждает, что любит, скучает…

Но при этом не отказывается от бабы с ребенком, нагулянным на стороне.

Имею ли право требовать я или кто-то другой отказа от ребенка во имя любви? И любовь ли это?

Или просто эгоистичное желание обладать?

Слишком сложные вопросы подняла эта ситуация, и я понимаю, что не могу утверждать ничего твердо, лишь знаю свою позицию: да, я хотела, чтобы Тимофей отказался ради меня от этого ребенка. Хочет участсвовать в жизни малыша, пусть вкладывается деньгами, но не личным вниманием и общением.

Если бы дело повернулось лишь так, мы бы все урегулировали, но…

Все намного сложнее.

К сожалению.

И еще больше запуталось с новостями о моей беременности.

— Ты расскажешь отцу ребенка?

Я поднимаю взгляд на бабушку:

— Вы умеете произносить неудобные и очень сложные вопросы. Я… не знаю, — тру щеки, которые полыхнули жаром.

Хочется приложить льда.

Еще лучше — окунуться в ванну, полную прохладной воды.

Чтобы прийти в себя и придать мыслям разумное направление.

— Я не буду говорить ему сейчас. Ничего.

— Потому что не заслуживает? Не думаешь, что это решило бы ваши проблемы?

— Какие? Что, моя беременность, сотрет из памяти воспоминания о том, как он солгал мне? Или сотрет ребенка — ему родного, но мне — чужого?

— Говорят, если любишь человека, полюбишь и его ребенка.

Я не успела ответить, как бабушка добавила:

— Всегда считала, что это не для всех. Широта души, бескорыстие. Некая… слепота восприятия. От всего сердца… Без задних мыслей, сомнений и дальнейших попреканий… Так смогут не все. Лишь единицы. И если нет уверенности, что хватит сил, а это потребует усилий, то не стоит и начинать…

Киваю.

Я пока ничего не знаю!

Ни-че-го.

— Я хочу полностью обследоваться. Учитывая новые обстоятельства, и только потом приму решение.

— Придется приступить немедленно. Сроки для иного решения… малы.

Она обтекаемо говорит «иное решение», но мы обе знаем, что она намекает на аборт.

Это чудовищный выбор, когда на одной чаше весов — собственная жизнь, а на второй — жизнь будущего ребенка.

Что, если эта беременность или роды… меня убьют?

Что будет с малышом? Сиротой останется?

Сможет ли мама поднять его на ноги? Боже, да за ней самой уход нужен и забота.

Не слишком ли эгоистично все это?!

Голова кругом!

И время… Время подстегивает.

Время терять нельзя.

В одном я уверена точно, что если Тимофей прознает о беременности, он костьми ляжет, но не допустит развода. И сделает все, чтобы этот ребенок был его.

***

Несмотря ни на что, часть меня отчаянно хочет, чтобы Тимофей… узнал о беременности.

Я бы многое отдала, чтобы это случилось намного-намного раньше, но… увы.

Стоит ли Тимофею знать или нет?

Новость о нашем ребенке глубже и серьезнее наших обид и претензий!

Неожиданно мои сложные размышления прерывает звонок.

Ольга.

Помощница по дому, услугами которой мы пользуемся вот уже несколько лет.

— Добрый вечер, Дарья. Звоню вам по поручению Тимофея. Он распорядился освободить полки от ваших вещей. Куда вам их отправить?