Глава 19

…Мы едем на юг. Мишка уверенно рулит одной рукой, вторая лежит у меня на колене, и это простое прикосновение заземляет, успокаивает, говорит без слов: «Все хорошо, мы вместе!».

За окном мелькают поля, леса, города, и я чувствую, как с каждым километром, уносящим меня прочь от прошлой жизни, я сбрасываю с себя старую, тесную кожу. Кожу послушной жены, удобной невестки, вечно уставшей женщины.

Потом мы меняемся. Миша откидывается на спинку кресла, и засыпает, а я веду наш корабль любви к морю.

Ночуем мы в гостиницах, хотя Миша хотел в машине. Но я знаю, это опасно — можно привлечь внимание грабителей, или просто хулиганов. И настаиваю на своем.

Все расходы делим пополам — перед поездкой я взяла отпуск, и получила отпускные.

…И вот оно. Море. Мы выезжаем из-за поворота, и оно распахивается перед нами — огромное, живое, дышащее, ослепительно синее под горячим солнцем. Я вдыхаю соленый воздух и чувствую, как он наполняет легкие до самого дна, вытесняя всю городскую пыль и застарелую тоску.

Наш номер в гостинице — небольшой, уютный, с огромной кроватью и белыми стенами. А главное — с балконом, выходящим прямо на море. Мишка бросает сумки у порога, подходит ко мне, стоящей у перил, обнимает сзади и утыкается носом в мои волосы. Мы молчим и смотрим, как волны лениво накатывают на берег…

…Дни сливаются в одну сплошную, тягучую, сладкую патоку счастья.

Утром просыпаюсь от солнца, пробивающегося сквозь неплотно задернутые шторы, и от запаха кофе. Мишка и кофе ужу ждут меня на балконе.

Мы пьем бодрящий напиток, и едим купленные на местном рынке персики… Сок течет по моему подбородку, и пачкает красивый пеньюар, купленный мною на том же рынке за бешеные бабки… Чуть ли не треть своих отпускных отдала.

А потом мы видели такой же в магазине женского белья, в двое дешевле…

Мне было неловко, что я такая дурочка. А Мишку моя глупость рассмешила…Игорь бы меня сожрал за такие траты и такое головотяпство. А Киселев просто посмеялся.

Мишка вытирает мое лицо салфеткой, и говорит:

— Вот ты…Фрукты что ль никогда не ела? Как маленькая!

Потом мы идем на пляж. Горячая галька обжигает ступни. Я больше не прячусь за парео, не втягиваю живот — знаю, что красивая, и знаю, что горячие южные мужчины смотрят мне в след.

Я иду к воде, и мне все равно, кто и как на меня глядит. Мишка смотрит. И в его взгляде столько восхищения, столько нежности, что я чувствую себя самой желанной женщиной на всем этом побережье.

Мы плаваем до изнеможения, барахтаемся в волнах, как дети. Он ловит меня, поднимает на руки, и соленые брызги летят во все стороны. Его губы, соленые от морской воды, находят мои.

Днем, когда солнце стоит в зените, мы прячемся в прохладе номера. Любим друг друга — лениво, неторопливо, а потом засыпаем, обнявшись, под гул кондиционера.

Вечером гуляем по набережной. Узкие улочки, увитые виноградом, запах жареной рыбы и кипарисов. Он покупает мне сладкую вату, и я, сорокапятилетняя женщина, иду и ем это розовое облако, чувствуя себя абсолютно счастливой.

…Мы сидим в маленьком кафе, пьем холодное белое вино и смотрим, как солнце тонет в море, окрашивая небо в невероятные оттенки оранжевого, розового и лилового.

— Счастлива? — тихо спрашивает он, накрывая мою руку своей.

— Очень! — выдыхаю я.

Вечером, после душа, я стою перед зеркалом. Моя кожа стала бронзовой, волосы выгорели на солнце и вьются мягкими прядями. В уголках глаз — сеточка мелких морщинок… А глаза… Они блестят. Смотрю на свое отражение и больше не вижу в нем замученную тетку. Я вижу красивую, наполненную женщину. Это я. Настоящая я.

Мишка подходит сзади, кладет подбородок мне на плечо.

— Самая красивая на свете! — говорит он, глядя на наше отражение.

Он говорил это уже сотни раз. Или тысячи. И, я знаю, скажет еще миллион раз. Но, каждый раз для меня как первый. Каждый раз от этой фразы перехватывывает дыхание…

Какие же это нужные и важные слова.

Обычно, по вечерам мы или сидим на балконе своего номера, и просто болтаем. Или гуляем по вечернему городку, или ходим купаться в теплое ночное море.

По ночам мы шалим, как подростки — плаваем совершенно голые, и занимаемся любовью в море. Какое шальное, пьянящее наслаждение — ласки сильного нежного мужчины, и, одновременно, объятия теплого, сильного и ласкового моря…

И нам все равно, если нас кто-то увидит. И страшно, что нас кто-то увидит.

Может, нас даже арестуют за нарушение общественного спокойствия…

По утрам мы с укоризной к самим себе говорим, что слава богу, нас никто не видел. А если и видел — не поднял шум. И даем друг другу слова, что больше никогда… Мы взрослые серьезные люди, и не должны вести себя как подростки, целующиеся за гаражами…

И этим же вечером эти слова нарушаем…

Иногда мы ходим на вечеринки, устраиваемые отелем. Мы уже знакомы со многими нашими соседями, и на этих праздниках чувствуем себя, как члены большой и дружной кампании.

Мы с Мишкой любим хвастаться друг другом. Я лишний раз убеждаюсь, что он нравится женщинам, и многие из них мне завидуют. А мужики завидуют ему, потому что я тоже красотка. И он опять, как в школьные годы, отгоняет от меня потенциальных кавалеров.

Но, теперь и я не подпускаю к нему других женщин. Этот красавчик мой! И нечего на него рот разевать!

Когда танцуем медленные танцы, сплевшись в объятиях и прижимаясь друг другу разгоряченными телами, то вспоминаем наш первый танец. На выпускном.

Тогда мы держались на пионерском расстоянии…И уже тогда я знала, понимала, что это мой мужчина, моя судьба.

Понимала сердцем, но мозг говорил другое, повторяя слова мамы, и соседок по подъезду, обсуждающих моего кавалера, приезжающего за мной на «девятке»: «Вот повезло девке! Такой парень! Такая семья!»

Умом я была уверена, что моя судьба — это Игорь, что я люблю его, а Киселев — так, блажь.

Хотя сердце твердило другое.

…Шепчу Киселеву на ухо, ловля на себе завистливые взгляды других женщин:

— Миш, почему от тебя на выпускном пахло огурцами?

— Так мы огурцами закусывали! — шепчет он в ответ.

…Сегодня мы никуда не идем, и остаемся дома.

Выходим на балкон. Ночь, густая, бархатная, пахнущая солью и цветущей магнолией, уже опустилась на побережье, и на небе появилась россыпь ярких южных звезд. Тишина, слышны только ровный шум прибоя, стрекот цикад и далекая музыка с набережной. Мишка обнимает меня, я прижимаюсь к нему, и кладу голову ему на плечо. Мы молчим, глядя на лунную дорожку на воде.

Мне не нужна прошлая жизнь. Мне не нужно будущее. Мне нужно только это мгновение. Здесь, рядом с ним.

Мишка вдруг напрягается. Он разворачивает меня лицом к себе, его руки ложатся мне на плечи. В полумраке я не вижу выражения его лица, но чувствую, как меняется его дыхание, становится глубже, словно он волнуется.

— Кать! — говорит он тихо, и его голос звучит непривычно хрипло — Я сейчас скажу, а ты не перебивай.

Я молча киваю, и сердце вдруг начинает биться часто-часто, как пойманная птица.

— Ты разведешься. Бумаги, суды, вся эта муть — она закончится. Но я хочу знать сейчас… — Он делает паузу, вглядываясь в мое лицо — Зайцева Екатерина, ты станешь моей женой?

Мир останавливается. Шум прибоя, стрекот цикад, далекая музыка — все это сливается в один гул, а потом и вовсе исчезает. Есть только его руки на моих плечах и его вопрос, повисший в теплом ночном воздухе.

— Хочу, чтобы ты была моей. Официально. Навсегда! — добавляет он почти шепотом.

Это слишком неожиданно. Слишком быстро. Слишком… окончательно. Это похоже на щелчок выключателя. Только что горел яркий, теплый свет, и вот — резкая, оглушающая темнота. Во мне зарождается игла ледяного страха. Замуж. Снова. Штамп в паспорте, общая фамилия, обязательства. Я только что вырвалась из одной клетки, зачем мне добровольно идти в другую?

— Мне мне нужно подумать! — отвечаю я, отводя взгляд.

Делаю легкое, почти бессознательное движение назад, и этого хватает, чтобы выскользнуть из его рук. Тепло его ладоней исчезает с моих плеч, и между нами образуется пропасть в каких-то десять сантиметров, которая кажется мне сейчас непреодолимой. Я отворачиваюсь к морю, судорожно хватаясь за холодные перила балкона, словно боюсь упасть.

Этой ночью мы впервые за все время нашего отдыха не занимаемся любовью. Я лежу в его объятиях, и чувствую, как его руки обвивают меня плотным, горячим кольцом. Душно и жарко, но не хочу его потревожить…

Дежавю. Также я не хотела тревожить Игоря.

Киселев дышит ровно и глубоко — возможно, уже спит. А я лежу с открытыми глазами, вглядываясь в темноту, и размышляю.

Я не хочу замуж. Не хочу этой несвободы, этого «мы», которое так легко превращается в «ты должна». Я хочу быть сама себе хозяйкой. Просыпаться, когда хочу. Есть, что хочу. Жить, как хочу. Я только-только пробую эту свободу на вкус, и она пьянит меня больше, чем любое вино.

Да, у Мишки нет властной матери, как Анна Аристарховна. Его родители тоже уже умерли. Нет близких родственников, только сын-подросток, который живет с бывшей женой, и которого он видит только по выходным. Никто не будет меня изводить, учить жизни, смотреть свысока.

Но все равно мне страшно. Страшно до тошноты. Вдруг он окажется не таким, каким кажется сейчас? Вдруг он разлюбит, передумает, изменит? Еще раз проходить через этот ад — унижение, боль, предательство — я не хочу. Я не выдержу. Проще вообще не начинать.

К тому же, я его совсем не знаю. Мы знакомы всего ничего, если не считать школьные годы. Он столько лет жил один. Может, у него есть какие-то невыносимые привычки? Может, он бывает злым, раздражительным, деспотичным? Может, он алкоголик, в конце концов? Откуда мне знать?

И дети… Как к такому скоропалительному замужеству отнесутся мои дети? Рома и Яна — это все, что у меня есть. Если они не примут его, если отвернутся от меня, я останусь совсем одна.

Нет. Не хочу загадывать. Не хочу строить планы. Хочу жить одним днем. Здесь и сейчас. В этом тепле, в этом запахе моря, рядом с этим мужчиной. Но без штампов и клятв.

Утром все так же — и все совсем не так. Мы выходим на балкон. Солнце уже припекает, море лениво плещется внизу. Мишка ставит на столик две чашки с кофе. Но между нами словно пробежала… нет, не черная кошка, а пока только ее тень. Молчание не уютное, напряженное. Мы пьем кофе, стараясь не встречаться взглядами.

— Пойдем купаться? Вода, наверное, как парное молоко! — говорит он, нарушая тишину.

— У меня голова болит! — вру я — Полежу, наверное. Ты иди.

На самом деле я отчаянно хочу побыть одна. Собраться с мыслями.

Но когда он, кивнув, берет полотенце и уходит, меня накрывает волна обиды. Как это так? Он ушел без меня! Оставил меня одну!

Я сижу на балконе и обижаюсь. Целый час. И чем дольше я жду, тем глубже и иррациональнее становится моя обида. Я уже готова собрать вещи и уехать обратно в город, не дожидаясь конца отпуска.

Дверь щелкает. Возвращается Киселев. Волосы сухие — не купался, что ли? В его руках — букет цветов и бумажный пакет, из которого пахнет свежей выпечкой. Он кладет все это на стол, и садится напротив.

— Прости! — говорит он тихо — Я дурак. Поторопился. Просто… я слишком долго о тебе мечтал.

И от этого его простого «прости» вся моя глупая обида лопается, как мыльный пузырь.

— Я не настаиваю! — продолжает он, глядя на свои руки — Думай, сколько хочешь. Год, два, десять лет. Или вообще пошли меня к чертям, если я тебе не нужен. Я все пойму.

— Это ты меня прости! — шепчу, чувствуя, как к горлу подкатывает комок — Я… я приношу тебе одни несчастья. Вечно подставляю, делаю подлости…

— Какие еще подлости? — удивляется он.

— Ну… та жалоба. В больнице. Я же на тебя нажаловалась.

Он изумленно смотрит на меня, а потом начинает смеяться.

— Господи, Кать! Да я про нее забыл через пять минут! Ты думаешь, на врачей никто не жалуется? Да постоянно! То не так посмотрел, то не то сказал. Проводится формальное расследование, и все. Всем, и мне в том числе, на это глубоко плевать. Не забивай себе голову ерундой!

Мы помирились. Позавтракали слойками с творогом, которые он принес. А потом пошли на пляж. Но я чувствую, все равно что что-то не так. Теперь он напряжен и мрачен.

Мы расстилаем полотенца, он ложится на спину, заложив руки за голову, и смотрит в небо.

— Миш, что опять случилось? — не выдерживаю я.

Он поворачивает голову и смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Кать, скажи честно! Ты со мной… назло ему?

— Кому «ему»?

— Мужу твоему бывшему. Тропинину. Он тебе изменил — и ты решила ему отомстить? Нашла первого встречного и… Ты его до сих пор любишь?

Меня как кипятком ошпаривает.

— Ты что, дурак⁈ — вскрикиваю я, садясь. — Какой назло? Какая любовь? Да я его ненавижу! Я его забыла, стерла, выкинула из жизни! Я его уже давно не люблю, может, и не любила никогда! И ты — не первый встречный! Я что, по-твоему, шлюха какая-то? Могу переспать с первым встречным?

Я обижаюсь, и мы ссоримся. Глупо, яростно, как могут ссориться только очень близкие люди. Я кричу, что он ничего не понимает, он кричит, что просто боится, что я играю с ним. А потом у нас кончаются слова. Мы сидим на песке, отвернувшись друг от друга.

Первым не выдерживает он.

Придвигается и обнимает меня сзади.

— Прости! — снова говорит он, утыкаясь носом в мои волосы — Опять накосячил! Я идиот. Ревнивый, неуверенный в себе идиот.

— И я дура! — всхлипываю, поворачиваясь к нему — Истеричка.

Мы целуемся. Солено, отчаянно. И все снова становится хорошо. Трещины замазаны, острые углы сглажены. Мы лежим на горячем песке, и его рука покоится на моем животе. И я думаю, что, может быть, он прав. Может быть, все эти мои страхи — просто ерунда. А настоящее — вот оно. В его руках.

Он выдыхает так, словно не дышал все это время. Его губы находят мои, и этот поцелуй не похож на все предыдущие. В нем нет дикой страсти, нет жадности. В нем — нежность, облегчение и торжественное обещание.

Еще какое-то время мы лежим обнявшись, и я чувствую, как внутри меня все встает на свои места. Как будто разрозненные кусочки пазла, наконец-то, сложились в цельную, правильную картину.

Вечером, пока Миша принимает душ, я решаю, что надо позвонить Яне. Посоветоваться с ней.

Руки слегка дрожат, когда набираю дочери номер. Она отвечает почти сразу, ее голос сонный и встревоженный.

— Мам? Все в порядке? Что-то случилось?

— Все в порядке, доченька! — я волнуюсь, голос срывается. — Яна… Помнишь, ты мне советовала… отдохнуть, оторваться?

— Ну, помню!

— В общем… Я, кажется, нашла… — выпаливаю я — По твоему совету… мужчину.

На том конце провода повисает тишина. Долгая, оглушительная. А потом — взрыв.

— Что⁈ Мама! Да ладно! Рассказывай! Кто он? Как? Где?

Я слышу в ее голосе неподдельную, искреннюю радость, и от этого на душе становится еще теплее. Я не вдаюсь в подробности, не называю имени. Говорю только, что он хороший. Очень хороший. И что я счастлива.

— Мам, я так за тебя рада! — кричит она в трубку — Ты не представляешь, как я рада! Ты заслужила!

— А еще он зовет меня замуж! — говорю я, словно бросаясь в омут.

— О! Круто! Ты согласилась?

— Нет! Обещала подумать!

— Мамуль, послушай! Это ты правильно, что «подумать». Нельзя сразу соглашаться. Но и не тяни! Если он действительно хороший — соглашайся! Только, чтобы мошенником не был! Он, случайно, не бедный студент?

— Он богатый доктор среднего возраста! — смеюсь я в ответ — Мой бывший одноклассник.

— Тогда соглашайся быстрее! — говорит дочка, желает мне сладких снов, и отключается.

С моих плеч падает последний, самый тяжелый камень. Моя дочь счастлива за меня.

Мишка выходит из ванной, и обнимает.

— Все хорошо? — спрашивает он.

— Да! — улыбаюсь, прижимаясь к его груди — Теперь все абсолютно хорошо. И знаешь, я уже подумала! Я согласна стать твоей женой!