37 глава

Я просыпаюсь от странной, звенящей тишины.

Веки еще тяжелые после бурной ночи, голова приятно гудит от воспоминаний, но внутри что‑то тут же вздрагивает, вытягиваясь, как струна. Обычно к этому часу до меня долетают сиплые «ма-ма-ма-ма» Димы из детской. Сейчас — ничего. Дом будто опустел и вымер.

Я сажусь, прижимая простыню к груди, и вслушиваюсь. Тишина вязкая, как густой сироп, медленно стекает по стенам и липнет к коже. Ни робкого скрипа дверей, ни привычного урчания кофемашины, ни даже шороха штор. Только гул собственной крови в ушах.

Сердце спотыкается и болезненно замирает, а в животе сворачивается ледяной ком. Я рывком набрасываю халат, босыми ступнями шлепаю по прохладному полу. Коридор встречает свежим воздухом. Дверь детской распахнута настежь, и пустая кровать режет глаза ослепительной белизной. На комоде нет ни бутылочек, ни пачки салфеток. Одеяльце сложено аккуратно‑аккуратно, как в стерильном гостиничном номере — словно здесь никогда не спал мой сын.

— Ди‑и‑ма? — шепот срывается на сиплый вскрик, а пальцы тут же леденеют, будто я окунула их в снег.

Я метаюсь по дому, сердце лупит в ребра, как пойманная птица. Гостевая — пусто. Кабинет — пусто. Внизу все безукоризненно прибрано: диванные подушки ровные, столешница сверкает, ни детской игрушки, ни случайно забытого телефона. Дима всегда его забывает.

Паника поднимается волной в теле.

Хватаю свой мобильный — пальцы дрожат, и цифры расплываются. Звоню Сергею — длинные гудки, будто удар в грудь. Максу — тишина. Насте — тоже. Холодный голос автоответчика монотонно издевается на испанском: «абонент недоступен».

Мысль бьет током: улетели. Забрали сына, как тогда, пять лет назад. Желудок падает в черную пустоту, в глазах темнеет, ноги подламываются. Нет-нет-нет… Я срываю двери с петель, врываюсь в каждую комнату — пусто, пусто, пусто.

Нет…

— Господи, за что? За что? — хриплю, и слезы мгновенно жгут кожу. Оседаю на диван, обнимаю себя за плечи, телефон прижимаю к груди, как последнюю надежду. Пальцы набирают номера автоматически: Сергей, Макс, Настя, снова и снова.

Никто не отвечает.

В висках стучит тупая боль, дыхание рвется на клочки, а внутри бушует бешеная, бессильная ярость. Я поверила, я открылась, и снова предали! Я закрываю лицо ладонями, рыдаю громко, захлебываюсь воздухом, как утопающий. Часы на стене громко «тик‑так», насмешливо отмеряя бесконечные секунды одиночества.

…Ровный рев мотора за воротами пронзает тишину. Сердце подпрыгивает к самому горлу, в ушах звенит. Дверь хлопает, раздается гомон голосов, и в следующую секунду в холл врывается пестрая, шумная компания. Вперед летит мой Дима, румяный, взъерошенный, за ним Макс с коробками, Настя с огромным букетом, и чуть позади — Сергей, усталый и сонный, но со светящийся улыбкой.

— Мама‑а‑а! — Дима тянет ко мне руки. Я срываюсь с места, халат распахивается на бегу, но мне плевать, на ходу немного его придерживаю только. Прижимаю сына к груди так крепко, что он путается в складках ткани и пискляво фыркает. Я захлебываюсь слезами и смехом, целую его горячие щеки, вдыхаю родной молочный запах — и будто возвращаю себе половину сердца.

— Где вы были?! — голос дрожит, рвется, глаза пылают смесью ужаса и гнева. — Я думала… вы улетели! Вы… исчезли!

Макс хитро щурит глаза, ставит коробки на пол.

— Сюрприз не удался, да? Мы за тортом и шариками сгоняли. Хотели накрыть праздничный завтрак, пока ты спишь.

— Ты серьезно?! — шиплю, ударяю его кулаком в плечо. Сердце еще трепыхается, руки дрожат. — Можно было хотя бы записку оставить!

Настя прячет лицо в ладонях, сквозь пальцы катятся слезы:

— Лерочка, прости… мы думали успеть, правда.

Она понимает, что я подумала. Хоть она!

Сергей делает шаг вперед, взглядом ищет мой. В его глазах боль, глубокая, темнеющая, будто в омуте:

— Ты хоть представляешь, как я испугалась? — голос мой срывается, дрожит, но я не отступаю.

Он бледнеет, поднимает руки в покаянном жесте, почти шепчет:

— Виноват. Думал, вернемся раньше. Прости, родная. Никогда… слышишь? Никогда больше не заберу у тебя сына. Клянусь.

Внутри вдруг резко щелкает: хватит жить в страхе. Я глубоко вдыхаю, ощущая, как вместе с воздухом в меня входит странная, решительная легкость.

— Тогда оставайся, — говорю почти шепотом, но каждое слово отзывается вибрацией по всему телу. Гляжу ему прямо в глаза, не моргая. — Оставайся с нами, и не придется никого разлучать.

Тишина сгущается, будто дом сам затаил дыхание. Макс вскидывает голову, и вдруг заливисто смеется, хлопая в ладони:

— Ну наконец‑то!

Настя шмыгает носом, плачет уже от радости, кивая так, что светлые пряди прыгают:

— Слава богу…

Дима таращит огромные глаза, в голосе восторг и робкая надежда:

— Правда? Мам, можно?

— Правда, солнышко, — шепчу, целуя его в макушку и поднимая взгляд на Сергея. — Можно.

В его глазах вспыхивает теплый, влажный свет, будто внутри зажглась свеча. Он делает шаг, другой, третий — и уже рядом, запах его парфюма смешивается с моим сбивчивым дыханием.

— Макс, уведи брата, — хрипло просит он, не отрываясь от меня взглядом.

— Да без проблем, — фыркает Макс, берет Диму за руку. Мой малыш уходит, оглядываясь и улыбаясь, а Настя семенит следом, вытирая слезы рукавом.

Дверь за ними захлопывается, и звенящая тишина взрывается громким биением моего собственного пульса: в висках, в запястьях, под ребрами. Я дрожу уже не от страха, а от предвкушения.

Сергей ловит мое лицо в ладони — осторожно, будто я хрупкий фарфор. Подушечки его пальцев горячие, и от этого жара по коже разбегаются мурашки. Он склоняется ближе, и в его голосе слышится хрип, похожий на сдавленный рык:

— Никогда больше… — он не успевает договорить: слова тонут в поцелуе, жадном, отчаянном, полном слез и смеха одновременно.

Я отвечаю ему всем телом, растворяюсь в этом вкусе соленой надежды. Слезы текут по щекам, смешиваются с нашими губами, и мне кажется, будто мы заново клянемся друг другу в самом главном.

Мы живы, целы, мы вместе, и теперь никто и ничто нас не разлучит.

Его руки обхватывают мою спину, притягивают ближе, и я впервые за долгие месяцы дышу полной грудью — без страха потерять, без боли отпустить. Внутри становится так хорошо…

Клетка распахнулась.

Мы выбираемся наружу вдвоем.

Хотя казалось, что я больше никогда не позволю ему и коснуться меня…