Глава 26. Слово главы рода

Айдар

В моей московской квартире пахло горьким табаком, крепким кофе и тем специфическим напряжением, которое всегда предшествует большим переменам. За панорамными окнами раскинулась ночная Москва — холодная, равнодушная, залитая искусственным светом, который не грел. Прошло две недели.

Четырнадцать дней, которые я провел в режиме ожидания, короткими перебежками между офисом и больничными коридорами. Четырнадцать дней, за которые я постарел на несколько лет.

На огромном мониторе в гостиной светилось лицо отца. Руслан абый сидел в своем кабинете в Казани, окруженный стеллажами с книгами и старинными артефактами. Лампа из темного дуба отбрасывала глубокие тени на его лицо, делая взгляд еще более проницательным. Марат расположился в кожаном кресле напротив, его спокойствие всегда действовало на меня отрезвляюще, а Тимур мерил комнату рваными шагами, напоминая запертого в клетке волка.

Женщин на этом совете не было. Мать, Гульнара апа, уже вторую неделю вела свою «тихую войну». Она знала о Еве — в нашей семье секреты долго не живут. Она знала, что женщина, из-за которой её средний сын потерял покой, старше его на семь лет, замужем за влиятельным подонком и только что потеряла ребенка. Для матери это был набор «красных флагов». Она уже вовсю планировала свадьбу Тимура и Диляры, надеясь, что торжество младшего сына отвлечет меня и наставит на путь поиска «правильной татарочки». Но сегодня решались вопросы другого порядка.

— Мать не успокоится, Айдар, — негромко произнес Марат, нарушая тяжелую тишину. — Она уже созвонилась с Дилярой, они выбирают ткани для торжества Тимура, но в каждом втором предложении звучит твое имя. Она считает, что ты совершаешь фатальную ошибку. Что эта женщина — твой «черный омут».

— Омут? — я горько усмехнулся, не отрывая взгляда от своих сцепленных пальцев. — Марат, ты видел её глаза? В них нет омута. Там выжженная пустота. И если мать думает, что возраст или её статус «разведенки» что-то значат, то она не понимает главного: Ева — это и есть моя жизнь. Другой не будет.

— Тимур, перестань мельтешить, — голос отца из динамиков заставил младшего брата замереть на месте. Руслан абый медленно поправил очки. — Айдар, я выслушал твоих братьев. Тимур требует крови Максима Державина, Марат требует благоразумия. А что требуешь ты?

Я поднял голову, встречаясь взглядом с отцом через тысячи километров.

— Я в растерянности, отец. Впервые в жизни. Я стою перед её дверью, а она заперлась изнутри. Она рвет мои записки. Она считает себя «бракованной». Она навешала на себя ярлыки, которые Максим вбивал в неё своей ложью. Я не знаю, как пробиться сквозь её депрессию.

— К черту депрессию! — взорвался Тимур. — Этот Державин… я видел его вчера у клиники. Стоял с букетом белых пионов, как ни в чем не бывало. Хотел войти. Я едва сдержался, чтобы не свернуть ему шею прямо на глазах у охраны. Айдар, дай мне слово, и он исчезнет. Устроим ему «занос» на трассе или проверку от всех ведомств сразу — он по миру пойдет!

— Сядь, Тимур! — прикрикнул Марат. — Кулаками ты Еву не вылечишь. Державин — мертвец, он сам себя сожрал в тот момент, когда предал её. Нам нужно решить, как забрать наше.

Отец на экране тяжело вздохнул. Этот звук, казалось, заполнил всё пространство квартиры.

— Айдар, сын мой, — начал Руслан абый, и его голос стал удивительно мягким, отеческим. — Ты выбрал женщину. Не девочку для развлечений, а женщину с судьбой. Тяжелой, изломанной, но родной тебе. Ты привел её в нашу семью в своих мыслях, ты заставил братьев защищать её. Быть мужчиной — это не только заключать сделки и бить врагов. Это уметь нести ответственность за душу, которую ты полюбил.

Он сделал паузу, внимательно изучая мою реакцию.

— Она потеряла двоих детей, Айдар... Сначала сына, теперь эту малышку. Она думает, что она проклята. Ты понимаешь, какую стену тебе придется снести?

— Я готов сносить её всю жизнь, — глухо ответил я. — Но она не пускает. Она говорит, что я заслуживаю молодую и «целую».

— Глупости, — отрезал отец. — Это говорит её боль, а не она сама. Гульнара... с матерью я поговорю сам. Я напомню ей, как я добивался её, когда её семья была против. Она поймет. А теперь слушай мое слово.

В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно дыхание братьев.

— Хватит записок. Хватит ночевок в вестибюле. Завтра идешь в палату. Не просишь разрешения, не ждешь одобрения психологов. Забирай её. В Москве ей не дадут покоя ни стены, ни Державин, ни воспоминания о том дне. Физически она может лететь?

— Врачи говорят, швы заживают хорошо, она уже ходит, — подтвердил я, чувствуя, как внутри начинает биться пульс надежды.

— Значит, вези её домой. В Казань. У нас в доме в Боровом Матюшино сейчас тишина, воздух, река. Лейсан поможет ей, она женщина мягкая, она найдет слова. Окружи её нашей семьей. Покажи ей, что быть Каримовой — это значит быть под защитой целого рода, а не одного лживого подонка.

Марат кивнул, соглашаясь.

— Я подготовлю борт на завтрашний вечер. В Казани организую лучший уход. И охрану в Боровом поставим такую, что и муха не пролетит без твоего ведома.

— Айдар, — отец снова посмотрел мне в глаза. — Стань для неё не любовником, а скалой. Если она не может идти — неси. Если не может дышать — дыши за неё. Будь мужчиной, которого она заслуживает. Вытаскивай её из этой пустоты. Это твой главный инвестпроект в жизни. Не провали его.

Связь прервалась, и экран монитора погас, оставив нас в полумраке. Я встал и подошел к окну. Внутри больше не было растерянности. Было холодное, свинцовое спокойствие и четкий план.

— Марат, — я обернулся к старшему брату. — Завтра в десять утра жди меня у черного входа больницы. Тимур, ты проследи, чтобы Державин в это время был очень занят своими «проблемами» в офисе. Мы забираем Еву.

— Будет сделано, брат, — Тимур осклабился, и в его глазах наконец-то появилось удовлетворение.

Подготовка к «похищению» Евы из столичного плена напоминала работу отлаженного часового механизма. В семье Каримовых приказы главы рода не обсуждались — они исполнялись с религиозным рвением. Если Руслан абый сказал «домой», значит, небо должно было упасть на землю, но воля отца была бы исполнена.

Тимур уехал первым, и в его взгляде, обычно полном мальчишеского задора, сейчас плескалась холодная, расчетливая ярость. Он пообещал, что Максим Державин сегодня будет «аннигилирован» информационно: внезапные визиты налоговой, блокировка счетов и технический коллапс во всех системах «Держава Эстейт» должны были приковать подонка к рабочему креслу, чтобы он даже не подумал поднять голову в сторону больницы. Марат же взял на себя логистику: частный борт уже прогревал двигатели во Внуково-3, а у черного входа клиники дежурил тонированный минивэн, превращенный в передвижную палату люкс-класса.

Я стоял в коридоре клиники, сжимая в руках пакет с вещами. Внутри был кашемировый костюм цвета топленого молока, мягкое пальто и удобная обувь — всё то, что Лейсан заботливо собрала и передала утренним рейсом из Казани.

Я не хотел, чтобы Ева покидала это место в казенной робе. Она должна была чувствовать себя женщиной, а не пациентом.

Разговор с Ларисой Аркадьевной в её кабинете был на грани фола.

— Вы понимаете, что берете на себя ответственность за её жизнь? — психиатр смотрела на меня поверх очков, и в её взгляде читалось сомнение. — Она на грани. Психика сейчас — это тончайшее стекло, по которому ударили кувалдой. Любой резкий шаг, и она рассыплется в пыль.

— Оставлять её здесь, в километре от того места, где её уничтожили — вот это настоящий риск, — я чеканил слова, глядя врачу прямо в глаза. — В Казани у неё будет то, чего нет здесь: семья. Настоящая. Которая встанет за неё горой. Я не прошу вашего разрешения, Лариса Аркадьевна. Я ставлю вас в известность.

Она долго молчала, а потом тяжело вздохнула и нажала кнопку селектора.

— Сестра, зайдите в 412-ю. Помогите пациентке Державиной переодеться. Вещи возьмете у Айдара Руслановича.

Пока медсестра была в палате, я мерил шагами коридор. Каждая минута казалась часом. В голове крутились слова отца: «Стань для неё скалой». Когда дверь наконец открылась, и медсестра вышла, кивнув мне, я вошел.

В палате было слишком светло и стерильно. Ева сидела на краю кровати в том самом кашемировом костюме. Вещи висели на ней, подчеркивая пугающую худобу. Она выглядела как призрак: бледная, почти прозрачная кожа, под глазами — глубокие тени, напоминающие синяки, губы обветрены и плотно сжаты. Она казалась хрупкой статуэткой из тончайшего фарфора, которая может рассыпаться от одного громкого вдоха. Её длинные волосы, когда-то сиявшие, теперь были тусклыми и безжизненными.

Услышав звук моих шагов, она вздрогнула. Когда её взгляд сфокусировался на мне, в глазах на секунду вспыхнул шок, смешанный с какой-то дикой, загнанной надеждой, которую она тут же попыталась потушить ледяным холодом.

— Уходи, — прошептала она. Голос был таким слабым, что я едва разобрал слова. — Айдар... зачем ты здесь? Уходи. Забудь дорогу сюда. Забудь меня.

Я не остановился. Я подошел вплотную, чувствуя исходящий от неё запах лекарств и беспросветной тоски.

— Я сказал тебе в записке, Ева. Я не уйду. Никогда.

— Я бракованная, Айдар... — по её щеке, вопреки её воле, скатилась одинокая слеза. — Я — пустота. Во мне ничего не осталось, понимаешь? Ты молодой, успешный... Тебе нужна нормальная семья. А я... я кладбище.

Я не дал ей закончить этот мазохистский монолог. Я присел перед ней на корточки, взял её ледяные, дрожащие ладони в свои и начал согревать их своим дыханием, своими руками, своей жизнью.

— Мне не нужна «нормальная». Мне нужна ты. В любом состоянии. С любой дырой в душе. Мы залатаем её вместе, миллиметр за миллиметром. Даже если на это уйдут годы.

Я встал и, не давая ей времени выстроить новую стену из возражений, аккуратно подхватил её слабое тело на руки. Она весила не больше ребенка. Под пальто я кожей почувствовал повязки на её животе — напоминание о боли, которую ей причинил Державин. Мои зубы скрипнули от ярости, но для неё я оставался спокойным.

— Что ты делаешь? — выдохнула она, инстинктивно обхватывая меня за шею. Её тело колотила мелкая дрожь.

— То, что должен был сделать еще в тот день, когда впервые увидел тебя, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Забираю тебя домой. В Казань. К родителям, к братьям. Туда, где тебя никто не посмеет обидеть.

Ева не сопротивлялась. Она словно выключилась, уронив голову мне на плечо и закрыв глаза. В этом не было согласия в привычном смысле, но это было полное, абсолютное доверие — она просто позволила мне нести её через этот кошмар.

На выходе из отделения нас встретил Марат. Он молча кивнул, его лицо было суровым и сосредоточенным. Он придержал дверь лифта, а затем шел впереди, расчищая путь. У машины нас уже ждал Тимур. Он выглядел довольным — видимо, Державину сейчас было не до преследований.

Поездка до аэропорта и сам полет в Казань прошли в странном, бережном коконе тишины. В салоне самолета я уложил Еву на широкий кожаный диван, укрыв её мягким пледом. Марат и Тимур сидели рядом, на соседних креслах. Было удивительно видеть этих резких, властных мужчин такими тихими.

Когда самолет попал в зону турбулентности, Ева тревожно вскрикнула во сне, её пальцы судорожно вцепились в плед. Братья мгновенно оказались рядом.

— Всё хорошо, жаным (душа моя), — шептал я, прижимая её к себе, поглаживая по спутанным волосам. — Тише, родная. Мы рядом. Ты в безопасности. Больше никто тебя не тронет. Җаным...

Ева медленно открыла глаза. В их глубине еще плескался ужас пережитой операции и того ада в кабинете, но, сфокусировавшись на моем лице, она начала постепенно затихать. Дыхание, только что прерывистое и рваное, выровнялось. Она не отстранилась. Напротив, она почти незаметно прильнула к моей ладони, согревая её своей щекой.

— Айдар... — её голос был едва слышным шелестом, — что это за слово? Ты постоянно его шепчешь...

Я на секунду замер, продолжая баюкать её в своих руках.

— Җаным? — переспросил я, и это слово само собой сорвалось с губ, мягко и естественно. — Это по-татарски.

Она слабо, почти призрачно улыбнулась уголками губ. Это была первая тень улыбки за всё время, и она полоснула меня по сердцу сильнее любого плача.

— Я не знаю, что оно значит, — прошептала она, закрывая глаза, словно у неё не было сил держать их открытыми. — Но мне так нравится, как оно звучит в твоих устах. Словно... словно в этом слове есть место, где я могу спрятаться. Называй меня так чаще. Пожалуйста.

Я сглотнул вязкий ком в горле, чувствуя, как внутри всё переворачивается от нежности и боли за неё.

— Я буду называть тебя так всегда, Ева, — ответил я, целуя её в лоб. — Потому что это значит «душа моя». Ты и есть моя душа.

Тимур, этот эмоциональный и ершистый пацан, который еще вчера хотел убивать, принес стакан воды с лимоном.

— Пей, апа (старшая сестра), — непривычно мягко произнес он, когда она приоткрыла глаза. — Скоро будем на месте. В Казани воздух другой, он лечит.

Марат по-старчески заботливо придержал ей подушку, помогая устроиться удобнее.

— Мы своих не бросаем, сестренка, — добавил он, и в его голосе было столько спокойной силы, что Ева впервые за эти недели чуть заметно, почти неуловимо расслабила плечи.

Когда колеса самолета коснулись взлетной полосы казанского аэропорта, я снова взял её на руки. Ночной воздух Татарстана, свежий, пахнущий просыпающейся степью и близкой рекой, ворвался в салон.

— Добро пожаловать домой, Ева, — прошептал я ей на ухо.

Впереди был тяжелый путь: реабилитация, суды с Державиным, борьба с её внутренними демонами и сложный разговор с моей матерью. Но здесь, на моей земле, под защитой моего рода, я знал — я её больше никому и никогда не отдам.