Глава 28. Руины империи

Максим

Месяц. Тридцать дней, которые превратились в один бесконечный, серый и удушливый день сурка. Время больше не текло линейно; оно зациклилось, превратившись в замкнутый круг из самобичевания, алкогольного бреда и тщетных попыток вернуть то, что вернуть невозможно. Раньше я мерил успех квадратными метрами сданного жилья и количеством нулей в годовых отчетах, а теперь я измерял его часами, в которые мне удавалось не думать о Еве. Таких часов в сутках не было.

Я сидел в своем кабинете на сорок пятом этаже, где еще недавно чувствовал себя богом, вершителем судеб и хозяином жизни. Теперь этот кабинет казался мне золоченой клеткой. Окно в пол, панорама Москвы, уходящая за горизонт, — всё это больше не имело значения. Огни мегаполиса, которые раньше заводили меня, давали драйв и ощущение всевластия, теперь казались лишь мириадами холодных, безразличных искр.

Моя «Держава Эстейт» напоминала огромный океанский лайнер, который получил пробоину ниже ватерлинии в ясную погоду. Снаружи он всё еще выглядел величественно, но внутри уже ревели сирены и холодная вода заливала отсеки. Счета заблокированы, проверки из налоговой сменялись визитами из прокуратуры, а партнеры, которые еще вчера заискивающе заглядывали мне в рот и ловили каждое мое слово, теперь не брали трубку. Мое имя стало токсичным. Моя репутация, которую я выстраивал десятилетиями, рассыпалась в прах за считанные дни.

Но самое страшное было не это. Банкротство — это цифры. Тюрьма — это стены. Самым страшным была тишина. Та самая плотная, ватная тишина, которая поселилась в нашей квартире после того, как Ева исчезла. Она не просто ушла, она вырвала себя из моей жизни с корнем, оставив на месте сердца зияющую рану, которая отказывалась затягиваться.

Я выглядел паршиво. Нос, сломанный Айдаром в порыве его праведного гнева, сросся немного криво, оставив на лице печать моего позора. Под глазом всё еще желтела тень от гематомы, но я даже не пытался это замаскировать. Я похудел на семь килограммов, щетина превратилась в неопрятную бороду, а глаза… в зеркале я видел глаза человека, который уже умер, но чье тело по какому-то недоразумению продолжает функционировать.

«Я убил их обеих. Своими руками. Своей похотью, своей гордыней, своим животным желанием доказать что-то самому себе».

Эта мысль крутилась в голове круглосуточно, как заезженная пластинка на старом граммофоне. Я сотни раз прокручивал в памяти то утро: запах ванили, исходящий от её кожи, тепло её живота, мои шепоты о будущем, о том, как мы будем растить Танюшу… И тот час в кабинете, который перечеркнул тринадцать лет жизни. Один час похоти против тринадцати лет любви. Математика дьявола. Я ненавидел себя так сильно, что иногда мне хотелось просто подойти к этому панорамному окну и сделать шаг в пустоту. Но я не мог. Я должен был найти её. Это была единственная нить, которая удерживала меня по эту сторону реальности.

Кристина. Она была везде. Она стала моей тенью, моим проклятием, моим персональным адом. Несмотря на то, что я уволил её в тот же день, приказав охране не пускать её даже на порог бизнес-центра под угрозой немедленного увольнения всей смены, она находила лазейки.

Она была как вирус, который невозможно вытравить из системы. Она караулила меня у подъезда, присылала курьеров с письмами, пропитанными её едким парфюмом, обрывала телефоны приемной, представляясь журналистом или представителем госорганов.

Сегодня она снова прорвалась. Пользуясь тем, что мой новый секретарь еще не набрался нужной жесткости, она влетела в кабинет, едва не сбив парня с ног.

— Макс, нам нужно поговорить, — она замерла в центре комнаты, тяжело дыша.

Она выглядела безупречно, как и всегда: строгий костюм, идеальная укладка, хищный разрез глаз. Но в этих глазах я видел не раскаяние и даже не сочувствие. В них горел какой-то фанатичный, болезненный блеск. Она всё еще была убеждена, что теперь, когда Евы нет, «поле расчищено», и она наконец-то займет законное место королевы в моей разрушенной империи.

— Пошла вон, Кристина, — я даже не поднял головы от пустого стакана. Мой голос был сухим и безжизненным, как шелест опавшей листвы.

— Максим, хватит! Ты ведешь себя как безумец! Посмотри на себя! Ты превращаешься в тень! — она подлетела к столу, пытаясь коснуться моей руки своими холодными пальцами. — Она ушла, её нет! Ты понимаешь? Она бросила тебя в самый трудный момент! Твой бизнес рушится, тебе нужна поддержка, тебе нужна я! Мы — команда, Макс. Мы вместе строили эту империю. Ты же знаешь, что та сцена… это была не просто страсть. Ты сам этого хотел! Это была жизнь, огонь, а не та серая плесень, в которой ты жил с ней!

Я медленно, очень медленно поднял взгляд. Кристина осеклась на полуслове. Видимо, то, что она увидела в моих глазах, заставило её инстинктивно сделать шаг назад. В них не было гнева. Там была пустота, такая глубокая и черная, что в ней можно было утонуть.

— Ты для меня — напоминание о моем самом большом грехе, — тихо произнес я, и каждое слово падало между нами как надгробная плита. — Каждый раз, когда я вижу твое лицо, я чувствую запах смерти. Я вижу кровь на полу и слышу крик моей жены. Если ты еще раз появишься в моем поле зрения, я уничтожу тебя. Мне плевать на твои заслуги, на контракты и на всё, что было раньше. Для меня ты сдохла вместе с моей дочерью. Уходи. Сейчас же.

Она задрожала, её холеное лицо исказилось от дикой злости и обиды. Она открыла рот, чтобы что-то выкрикнуть — возможно, очередное признание в любви или очередную порцию яда, — но поняла: на этот раз я не шучу. Я действительно могу её раздавить, даже находясь на грани краха. Хлопнув дверью так, что задрожали стены, она исчезла, оставив после себя лишь шлейф своих агрессивных, удушливых духов, от которых меня начало подташнивать.

Вечером приехала мать. Антонина Петровна зашла в квартиру, брезгливо обходя разбросанные вещи, стопки неоплаченных счетов и пустые бутылки. Она была единственным человеком, которого я не мог выставить за дверь, хотя её присутствие сейчас было для меня сродни пытке. Она была живым воплощением той системы ценностей, которая и привела меня к этому краху.

— Максим, это переходит все границы, — она села в кресло, сложив руки на коленях в своей привычной величественной манере. — Ты превратил свою жизнь в помойку. Посмотри на этот вертеп! Ты — глава корпорации или опустившийся алкаш, потерявший человеческий облик? Где твоя воля? Где твое достоинство?

— Ева в Казани, мама. У Каримовых, — я потер виски, чувствуя, как внутри черепной коробки ворочается тупая боль. — Я знаю это. Но они выстроили вокруг неё бетонную стену. Мои люди не могут к ней подойти, мои звонки блокируются на уровне оператора. Я как в вакууме.

— И слава богу! — мать резко вскинула подбородок, и её жемчужное ожерелье тускло блеснуло. — Еву уже не вернёшь, Максим. Она никогда тебя не простит, пойми ты это своей упрямой, затуманенной алкоголем головой! Женщины её склада не прощают такого. Она потеряла ребенка, она потеряла рассудок… Зачем тебе эта тень? Зачем тебе эта вечная истерика и чувство вины?

Она сделала паузу, внимательно изучая мое лицо, пытаясь найти в нем хоть какой-то отклик на свои слова.

— Кристина звонила мне вчера. Она в полном отчаянии, Максим. Девочка предана тебе до мозга костей, она умна, она знает бизнес изнутри. Она — твой соратник. Если тебе так невыносимо одиночество — обрати внимание на неё. Она живая, она здесь, она готова бороться за тебя и твою репутацию. А Ева… Ева — это твое прошлое, которое тянет тебя на дно. Отпусти её. Подпиши все бумаги, которые пришлют её адвокаты, и начни сначала. Ты еще молод, ты сможешь построить новую «Державу».

— Сначала? — я горько усмехнулся, глядя на мать как на инопланетное существо. — Мама, ты не понимаешь. Там, в Казани, осталась моя душа. В той операционной, где врачи пытались спасти нашу Таню, я оставил всё, что было во мне человеческого. А здесь… здесь просто декорации. Руины.

— Глупости. Душа — это категория для нищих поэтов и сентиментальных дур. А для мужчины твоего уровня важны активы, власть и репутация. Каримовы тебя сожрут, если ты не возьмешь себя в руки. Они уже начали экспансию на твои объекты. Ты хочешь остаться ни с чем из-за какой-то бабьей обиды?

Она ушла, оставив после себя холод и запах дорогого мыла. Я подошел к рабочему столу и взял фоторамку. Трещина на лице Евы всё равно была видна — она проходила прямо через её улыбку, словно шрам от ножа. Я прижал стекло к губам, задыхаясь от осознания собственного ничтожества. Я был готов отдать все деньги, все здания, всю свою империю за один шанс просто встать перед ней на колени. Не для того, чтобы она вернулась — я знал, что я этого не достоин. А для того, чтобы она просто услышала мое «прости».

В этот момент на моем рабочем столе завибрировал телефон. Неизвестный номер. В последнее время я не брал трубку, ожидая только новых проблем, но что-то заставило меня нажать «принять». Какое-то шестое чувство, предвестник бури.

— Максим Сергеевич Державин? — голос на том конце был холодным, как арктический лед, и пугающе уверенным. В нем не было ни капли эмоций. — Меня зовут Вячеслав Маркин. Я представляю интересы вашей супруги, Евы Игоревны. Нам нужно обсудить условия вашего полного и безоговорочного исчезновения из её жизни.

Мир вокруг меня окончательно рухнул. Приговор был вынесен, и обжалованию он не подлежал.

Процесс развода не был похож на битву титанов, которую могли бы ожидать светские хроникеры. Это была казнь. Профессиональная, быстрая, хирургически точная и пугающе тихая.

В зале суда я чувствовал себя приговоренным, который добровольно пришел на собственный эшафот. Вячеслав Маркин, адвокат с репутацией «бульдога», выглядел как человек, пришедший забрать долг, и этим долгом была вся моя предыдущая жизнь. Он даже не смотрел в мою сторону — я был для него просто скучным и неприятным пунктом в повестке дня, мусором, который нужно убрать с дороги его клиентки.

— Моя доверительница, Ева Игоревна, категорически настаивает на расторжении брака без предоставления примирительного срока, — чеканил Маркин, методично перелистывая папку с документами. — Учитывая тяжелое психоэмоциональное состояние истицы, вызванное систематическим моральным давлением и действиями ответчика, приведшими к трагическим последствиям для здоровья, мы требуем вынести решение немедленно. Мы также отказываемся от любых имущественных претензий. Еве Игоревне не нужно от вас ничего, Максим Сергеевич. Только свобода.

Я смотрел на пустое место рядом с ним. Там должна была сидеть она. Я до последнего надеялся увидеть её хотя бы мельком, поймать её взгляд. Мне казалось, что если я посмотрю ей в глаза, она увидит мою боль, моё раскаяние, и что-то внутри неё дрогнет. Но Евы не было. Она исчезла, словно её никогда не существовало в этом городе. Словно тринадцать лет нашего брака, наших общих мечтаний и планов были коллективной галлюцинацией, от которой она наконец-то очнулась. Каримовы сработали чисто — они стерли её координаты с карты моего мира.

— Максим Сергеевич, вы согласны с исковыми требованиями? Вы подтверждаете свой отказ от попыток примирения? — голос судьи доносился до меня как сквозь слой густой ваты.

Я поднял голову. Мой адвокат, которого я нанял скорее для того, чтобы не нарушать протокол, легонько толкнул меня локтем под столом. Я посмотрел на Маркина. Тот чуть заметно, почти невидимо усмехнулся одними уголками губ — он видел, что я раздавлен. Он чувствовал мой трупный запах как хищник.

— Да, — выдохнул я, и этот звук стоил мне последних сил. — Согласен.

Сухой, короткий стук судейского молотка прозвучал в тишине зала как выстрел в упор. Прямо в сердце. Конец. В тот момент я официально перестал быть её мужем. Я перестал быть частью её жизни. Я стал для неё никем. Просто случайным прохожим, который когда-то причинил ей невыносимую боль.

Домой я вернулся к вечеру. В пустую, огромную квартиру, которая теперь казалась мне не домом, а склепом, где за каждым углом прятались призраки прошлого. Мать звонила трижды — видимо, хотела узнать результат «сделки», Кристина прислала очередное сообщение о том, что «теперь мы можем всё изменить», но я просто выключил телефон и со всей силы швырнул его в стену. Экран разлетелся на тысячи мелких осколков, так же как и моя жизнь.

Ноги сами привели меня туда, куда я клялся больше никогда не заходить. В святая святых, которая стала моим личным чистилищем.

Детская.

Я открыл дверь, и в нос ударил запах, который я не забуду до конца своих дней — запах новой мебели, свежей дорогой краски и какой-то неуловимой детской нежности, которая так и не успела здесь поселиться. Я сам выбирал эти обои с нежно-розовыми облаками, на которых Таня должна была засыпать. Я сам заказывал эту кроватку из белого дуба с золочеными вензелями, которую везли из Италии три месяца. Золото на спинке кроватки тускло и зловеще мерцало в холодном лунном свете, пробивающемся сквозь шторы.

Я сел прямо на пол, на мягкий ворсистый ковер, который мы выбирали вместе с Евой, споря о правильном оттенке «пудры». Я привалился спиной к резным прутьям кроватки, чувствуя их холод. Рядом на ковре стояла початая бутылка односолодового виски — единственное лекарство, которое помогало не сойти с ума от этой давящей тишины.

Я был пьян. Тяжело, мрачно, до тошноты. Но алкоголь перестал давать забытье; он больше не приносил той спасительной анестезии, на которую я рассчитывал. Наоборот, он только обострял образы, делая их почти осязаемыми. В каждом углу комнаты мне мерещилась Ева. Вот она сидит в кресле-качалке, аккуратно поглаживая свой живот и что-то шепча нашей дочери. Вот она смеется, показывая мне крошечные пинетки, которые она связала сама, тайком от меня...

— Прости меня, — прохрипел я в пустоту комнаты, прижимаясь горячим лбом к холодному дереву кроватки. — Прости, Танечка... папа — чудовище. Папа — последний урод на этой земле. Я всё сломал. Я уничтожил наш мир.

Я протянул дрожащую руку и коснулся нежного шелкового балдахина, который должен был оберегать сон моей дочери. В нем не было ребенка. В нем не было жизни. В нем гулял только холодный сквозняк моего собственного бесконечного одиночества.

Я достиг дна. У меня всё еще были активы, офисы, машины, миллионы на офшорных счетах, но сейчас, в этой тихой детской, я понимал, что я — нищий. Я бы отдал всё это, всё до последнего цента, за одну секунду в прошлом. За возможность вернуться в тот день и просто не выйти из дома. Чтобы просто услышать, как в соседней комнате Ева напевает какую-то глупую, привязчивую песенку из рекламы.

Но тишина в ответ была абсолютной. Смертельной. Она давила на барабанные перепонки, она выжигала всё внутри. Я закрыл глаза, обнимая пустую детскую кроватку, и впервые в жизни зарыдал — навзрыд, по-мужски страшно, с хрипами и стонами, понимая, что в этой комнате никогда не прозвучит детский смех. Ева больше никогда не назовет мое имя с той теплотой, которую я воспринимал как должное. Я сам вырыл эту могилу, я сам уложил в неё свою семью, и теперь мне предстояло жить в ней до самого конца. Руины империи были не в документах налоговой — они были здесь, в этой пустой колыбели.