Эпилог

Казань. Боровое Матюшино. 31 декабря

Айдар

Казань накрыло тяжелым, пушистым снегом. В Боровом Матюшино сосны стояли, словно замершие стражи, укутанные в белоснежные меха, а воздух был таким чистым, что от него поначалу кружилась голова. Я паркую машину у ворот нашего дома, и на мгновение задерживаюсь в салоне, просто глядя на светящиеся окна. Семь лет. Прошло семь лет с того дня, когда я увез израненную, почти прозрачную женщину из московского ада, пообещав ей, что здесь, среди моих корней, она снова научится дышать.

Тогда это казалось почти невозможным. Но сегодня, глядя на то, как падает снег, я понимаю: мы справились.

Я открываю тяжелую дубовую дверь, и меня тут же сшибает волной тепла, густым ароматом еловых веток, мандариновой цедры и домашней выпечки.

— Папа! — звонкий, как серебряный колокольчик, голос прорезает уютную тишину холла.

Я едва успеваю бросить ключи на консоль, как в мои ноги врезается маленький вихрь в пушистом розовом свитере. Ясмина. Моя пятилетняя принцесса. У неё мои темные, чуть раскосые глаза, но улыбка — абсолютно её матери: нежная, немного застенчивая, освещающая всё вокруг. Я подхватываю её на руки, подбрасывая к потолку, и она заливисто хохочет, цепляясь за мой воротник.

— Папа приехал! Амир, быстрее, он здесь! — кричит она, оборачиваясь к лестнице.

Из гостиной, пробуксовывая на лакированном паркете, вылетает второй «вихрь». Амир. Мой сын, мой маленький воин, родившийся всего на семь минут позже сестры. Он уже старается копировать деда Руслана — хмурит брови и пытается выглядеть серьезным, но озорные искорки в глазах выдают его с головой. Я перехватываю Ясмину одной рукой, а другой подхватываю сына. Они — мой центр тяжести. Моя абсолютная реальность. От них пахнет морозом, шоколадными конфетами и тем самым безусловным счастьем, которое невозможно купить.

— Ну что, сорванцы? Слушались маму? — я целую Амира в макушку, чувствуя его мягкие волосы.

— Мы помогали украшать елку! — гордо заявляет сын. — Я сам вешал звезду на самый верх! Ну, почти сам...

Я поднимаю взгляд и замираю. В дверях гостиной, прислонившись к косяку, стоит она. Моя Ева. Моя жаным.

За эти семь лет она изменилась до неузнаваемости. Нет, черты лица остались прежними, но само её существо наполнилось цветом. В волосах — всё тот же мягкий блеск, но взгляд… он стал глубоким, спокойным и абсолютно живым. В нем больше нет тех черных колодцев боли, в которые я когда-то боялся заглянуть, опасаясь, что они поглотят нас обоих. На ней мягкое домашнее платье изумрудного цвета, и она смотрит на нас троих с такой пронзительной любовью, что я чувствую это тепло кожей.

Я опускаю детей на пол, и они тут же уносятся в сторону кухни, где Гульнара апа наверняка уже приготовила для них гору горячих эчпочмаков. Я подхожу к жене, обхватываю её за талию и притягиваю к себе, зарываясь носом в изгиб её шеи.

— Привет, — шепчет она, запуская прохладные пальцы в мои волосы. — Ты сегодня поздно. Дети извели меня вопросами «когда». Я уже думала вызывать поисковый отряд.

— Конец года, Ева. Но теперь — всё. Телефон выключен. Я принадлежу только вам.

Наше счастье не было легким подарком судьбы. Мы строили его по кирпичику, по миллиметру отвоевывая её душу у прошлого. Когда через два года после переезда мы впервые серьезно заговорили о детях, я увидел в глазах Евы тень того старого, ледяного ужаса. Её измученный потерями организм кричал о страхе. И тогда я принял решение. Мы пошли по пути ЭКО. Это была моя инициатива — я не хотел, чтобы она снова проходила через риск, который мог стоить ей жизни или рассудка. Я хотел, чтобы она просто была матерью, наслаждаясь каждым мгновением, а не замирая от страха каждые девять месяцев.

И когда родились они — Ясмина и Амир — мир окончательно встал на свои места. Ева не просто оправилась, она расцвела. Она стала той самой «землей», о которой когда-то говорила моя мать. Сильной, щедрой, дарящей жизнь.

Мы окончательно пустили корни здесь, в Казани. Я перевез сюда все основные мощности своей компании, открыл главный офис в «Корстоне», чтобы больше никогда не иметь повода возвращаться в Москву. Здесь мой род. Здесь наши соседи — Марат и Лейсан, чьи дети постоянно устраивают шумные набеги на наш сад. А в десяти минутах ходьбы — родительский дом, где Тимур и Диляра оберегают покой отца и матери. Старый дом теперь постоянно наполнен криками внуков, и отец, кажется, помолодел на десяток лет, обучая их первым словам на татарском.

— Пойдем, — Ева берет меня за руку, увлекая в сторону столовой. — Мама уже звонила три раза. Все ждут нас на предновогодний ужин. Марат привез какую-то особенную рыбу, а Тимур утверждает, что его старшая дочка выучила стих специально для тебя. Приготовься аплодировать.

Я иду за ней, глядя на её ровную спину и тяжелую косу. Мы прошли долгий путь от «сломанной» женщины и «волка-одиночки» до этого момента. Теперь я знаю точно: любовь — это не только вспышка, это прежде всего корни. И наши корни проросли так глубоко в эту землю, что никакая буря их больше не вырвет.

— Яратам сине, Ева, — тихо говорю я, когда мы входим в шумную, залитую светом гостиную родителей, где уже накрыт огромный стол.

Она оборачивается, подмигивает мне и отвечает на языке, который за семь лет стал ей родным, потому что на нем ей впервые сказали, что она — дома:

— Мин дә сине яратам, Айдар.

И в этом простом ответе — вся моя жизнь. Полная, настоящая и бесконечная.

Москва. Пентхаус в «Олимпе». 1 января

Максим.

Голова разрывалась от тупого, ритмичного гула, словно внутри черепа кто-то методично забивал сваи в промерзшую землю. Вязкий, приторный запах перегара, дорогого парфюма и пролитого на ковер винтажного шампанского душил, превращая разреженный воздух пятидесятого этажа в ядовитый кисель.

— Державин! Ты животное! Ты посмотри, во что ты превратил наш дом! — визг Кристины ворвался в сознание острой бритвой, полоснув по натянутым нервам.

Я поморщился, с трудом разлепляя веки. Панорамные окна «Олимпа», за которые я когда-то отвалил целое состояние, сейчас казались насмешкой. Холодный свет январского утра бил наотмашь, безжалостно обнажая весь хаос прошедшей ночи: битое стекло, перевернутые дизайнерские кресла и разбросанную одежду. Рядом со мной, на измятых шелковых простынях, мирно посапывали две девицы. Я не помнил их имен. Вчера они казались забавными, сегодня — просто мусором, оставшимся после бури. Одна из них что-то пробормотала во сне, по-хозяйски закидывая голую ногу на мое бедро.

— Заткнись, — прохрипел я, не глядя на Кристину. Голос был похож на скрежет ржавого железа по бетону. — Просто закрой рот и исчезни из этой комнаты.

Я рывком поднялся с кровати, игнорируя протестующий стон проснувшейся нимфы. Кристина стояла в дверях — безупречная, в шелковом халате цвета слоновой кости, с идеальной укладкой, но с лицом, искаженным такой глубокой, почти животной яростью, что на неё было тошно смотреть. Шесть лет. Мы женаты шесть лет, и каждый божий день из этих двух с половиной тысяч суток я превращал её жизнь в филиал ада, просто потому что мог.

Мать… Антонина Петровна до последнего своего вздоха, случившегося год назад, верила, что «стерпится — слюбится». Это она додавила меня, когда я лежал на самом дне бутылки после развода с Евой. Она шептала, что Кристина — мой последний шанс на спасение, что она «своя», что она вернет мне статус, наследников и смысл. И я поддался. Я женился на ней. Но не ради счастья. Я женился на Кристине, чтобы сознательно, с каким-то мазохистским упоением тянуть нас обоих в бездну. Это было мое наказание. Моя личная, затянувшаяся на годы Голгофа.

Я никогда не держал её. Никогда не притворялся. Я открыто называл её ничтожеством, занявшим чужое место. Я видел, как она ломается, как её надменное высокомерие сменяется жалкой, почти рабской привязанностью. Она любила меня — извращенно, больно, безнадежно. Это было очевидно в каждом её прощении, в каждой попытке «начать сначала» после моих очередных загулов. И именно за эту её неспособность уйти я ненавидел её еще больше. Она была живым напоминанием о том, кем я стал.

После смерти матери тормоза отказали окончательно. Наша квартира превратилась в проходной двор для золотой молодежи и сомнительных эскортниц. Я устраивал оргии, которые больше подошли бы пубертатному подростку, дорвавшемуся до родительского бара, чем главе многомиллионного холдинга. Приводил женщин прямо в нашу общую спальню, заставляя Кристину слушать их крики из соседней комнаты. Я выжигал в себе остатки человеческого, надеясь, что вместе с совестью умрет и память.

Но память была сильнее водки и кокаина.

Я подошел к бару, дрожащими руками налил себе минералки и жадно выпил, чувствуя, как ледяная вода обжигает пересохшее горло.

— Ты же обещал, Макс… — Кристина подошла ближе, её голос сорвался на всхлип. — После похорон мамы ты обещал, что мы попробуем. Что у нас будет семья. Зачем ты это делаешь с нами?

Я обернулся. Взгляд зацепился за её лицо — красивое, холеное, породистое, но для меня — абсолютно мертвое. Словно восковая кукла из музея.

— Семья? — я усмехнулся, и эта гримаса больше походила на оскал раненого зверя. — Счастье закончилось семь лет назад, Крис. Там, в моем кабинете, на дубовом столе. Всё, что после — это не жизнь. Это просто длинная, затянувшаяся агония. Тебе нравится быть её частью? Тогда терпи.

Я прошел мимо неё, грубо задев плечом, и вышел на балкон. Москва внизу копошилась под слоем грязного снега, задыхалась в пробках, строилась, жила своей суетливой жизнью. Где-то там, за сотни или тысячи километров, была она.

Ева.

За семь лет я не узнал о ней ровным счетом ничего. Каримовы сработали чисто, стерев её следы так филигранно, словно она была программой защиты свидетелей или призраком, которого никогда не существовало. Я не знал, жива ли она, вышла ли замуж, родила ли… При мысли о том, что её может касаться другой мужчина, в груди проворачивался раскаленный ржавый нож. Эта боль была единственным, что давало мне знать: я еще не окончательно превратился в камень.

Я безумно скучал. Каждой клеткой своего проспиртованного, изношенного тела я жаждал её прощения, хотя знал — я его не заслужил ни в этой жизни, ни в следующей. Я любил её так сильно, что эта любовь стала моим персональным дьяволом, который шептал мне на ухо её имя каждую ночь, когда я пытался забыться в объятиях чужих женщин.

Я стоял на ледяном ветру в одной рубашке, глядя в серую мглу горизонта. У меня были счета в швейцарских банках, у меня была власть, от которой трепетали конкуренты, у меня была жена, готовая ради одного моего взгляда ползти на коленях.

Но я был самым одиноким человеком на этой планете. Потому что в моем мире не осталось ни запаха ванили, ни нежности пионов, ни света. Только истеричные вопли Кристины в пустой, холодной квартире и вечная, непроглядная, липкая тьма там, где когда-то, в прошлой жизни, у меня действительно билось сердце.