Глава 12. Борьба за власть в семье Бойцовых

Саня Бойцов

Я чувствую её губы на своих. Горячие, мокрые, настойчивые. Руки на шее, сжимают кожу, впиваются тупой легкой болью. Одной рукой я стискиваю ее талию, другой — бедро. Ее волосы падают на мое лицо, щекочут скулы. Эмма прогибает спину, прижимается ко мне ближе. В груди свербит, ноет, тело сводит от желания. Все какое-то нереальное, медленное и быстрое одновременно. Скольжу по ней руками, сжимаю задницу, вдавливаю в себя, прикусываю ее губу, а Эмма возбуждающе всхлипывает и проходится по мне языком. От этого приглушенного стона сводит челюсть. Я приоткрываю глаза, смотрю на ее лицо всего секунду. Всего одну, а потом Эмма тоже открывает глаза. Полные дикого ужаса.

— Блядь! — визжит, как резаная, поднимает корпус, оставаясь сидеть на мне верхом, со всей дури лупит мне пощечину, спрыгивает, отскакивает в сторону и кубарем валится с кровати, с громким, глухим звуком.

— Урод! — истерично орет с пола, — Ты же мне обещал! Ты сказал, что не будешь меня трогать! Долбанный насильник!

— Ты дура что ли? — я тру пульсирующую щеку. Вот это удар. Настоящая мадам Бойцова. — Я спал. Ты сидела на мне. Кто кого вообще насиловал?

— Заткнись! — продолжает верещать, забыв о том, что когда мы засыпали она тряслась, как испуганная мышь.

Потом Эмма поднимается, угрожающей, марширующей походкой выходит из комнаты, громко хлопая дверью. За окном поднимается солнце. Слышу, как в гостиной скрипит диван, и снова закрываю глаза. Часто дышу. В груди все еще ноет, стояк в штанах не дает мыслить трезво. В этот раз, я за ней не пойду и не потащу ее силой. Сама придет. Теперь выходит стремно, что я пообещал не трогать её. Потому что она хочет, но будет до победного строить из себя звезду, а из меня маньяка, который ее похитил. Ей нельзя давать расслабляться — борзеет в миг.

Кое-как договорился со своим телом, чтобы оно перестало бунтовать, улегся на живот, скомкал подушку и попытался заснуть. Удалось мне это далеко не сразу, но все таки удалось. Мой организм привык к ранним подъемам, вчерашнее утро не в счет, поэтому просыпаюсь через пару часов. Довольно бодрым. Иду в ванну, по пути вижу мелькающую в сторону кухни тень — блогерша тоже проснулась. Надеюсь, сообразит, что нужно приготовить завтрак.

Когда выхожу из душа, понимаю, что — ничего подобного. Эмма сидит за столом с видом светской львицы и пьет кофе без молока. И без сахара. У меня такого не водится. На столе куча крошек, пустой целлофановый мешок и пустая упаковка от колбасной нарезки. Доела последний хлеб и колбасу. И ничего не оставила мне. Награждаю ее недовольным взглядом и тянусь к чайнику, потом понимаю, что надо было заставить ее налить мне кофе, но я сделал это на автомате, по старой, холостяцкой привычке. Помню, что дай этой акуле палец — откусит руку по локоть, поэтому с хмурым, опасным видом заваливаюсь за стол напротив нее и строго и неотрывно гляжу в ее глаза, делая глоток крепкого кофе. Никакого смущения от нашего внезапного пробуждения под утро. Ни у меня. Ни у нее.

— Значит, слушай сюда, — говорю жестко, — Хочу, чтобы ты запомнила правила проживания в этом доме. Утром на столе должен быть завтрак. Я не привередливый: блины, оладьи, бутерброды, яичница. Чередуй. Возвращаюсь я поздно. Дома должен быть порядок и нормальная, сытная еда.

— Ага, щас! — Эмма перебивает меня с таким возмущением, словно я попросил ее собрать к моему приходу мотоцикл, — Круассаны, панкейки, тарталетки, пироги!

— И это ты тоже будешь готовить!

— Пальцем не пошевелю, — говорит надменно, — Я не собираюсь тратить на это свой ресурс!

— Что тратить? — меня аж передергивает.

— Свой ресурс! Свои силы, настроение, жизненную энергию! — произносит важно.

Я делаю глубокий вдох, глубокий выдох, закрываю глаза, хрущу шеей и несколько раз сжимаю и разжимаю пальцы в кулак, под столом.

— Повторяю, — говорю спокойным, уравновешенным тоном, — Домашняя еда. Порядок. Улыбающаяся жена. В свободное время занимайся своей хуйней: делай ногти, ходи по магазинам, сплетничай с другими бабами. У Макса Коновалова тоже ебанутая жена, вы подружитесь.

— Я сказала: нет! — злобно и громко произносит Эмма, — Я не делаю этого в своем доме, это делает помощница. Неужели ты считаешь, что я стану выгребать дерьмо из этой избушки на курьих ножках? Обстирывать тебя и наглаживать твои шмотки, насквозь пропитанные дешевым одеколоном? Жарить тебе какие-то блины?

— Будешь! — ору яростно и со всей силы луплю кулаком по столу. В кружках подпрыгивают ложки и звучит звон.

— Не буду! — Эмма тоже лупит кулаком по столу, не менее сильно и посуда звенит второй раз, — Хоть обстучись!

Она морщится от боли, смотрит на свой кулак, хмурится и переводит взгляд на меня: обиженный, упрямый и очень грозный. Я встаю из-за стола, оставляя свою кружку, стараюсь контролировать себя, чтобы выглядеть, как можно серьезнее, хотя в голове сейчас только одна мысль — я ужасно ее хочу.

— Второй раз не повторяю. Продуктов не много, но я привезу. В морозилке есть стейки. Если я вернусь домой и здесь не будет ужина и порядка, ты увидишь, что происходит, когда мне приходится повторять дважды.

Я разворачиваюсь и выхожу из кухни, перевозбужденным.

— Уже трясусь от ужаса! — ехидно орет мне в спину.

Сейчас затрясешься. Я же знаю, что она ждет когда я выйду, чтобы поскорее отсюда дернуть. Спешно собираюсь и иду на задний двор. Кормлю моих пацанов, глажу по шерсти, чешу за ухом. Потом отстегиваю карабины, чтобы парни немного побегали по территории. У меня большая семья — два буля и стаф, Эмма вздрогнет, как только попытается высунуться. Особенно от Лорда, он выглядит, как вестник смерти. Специально даю им команды, чтобы носились и лаяли, чтобы привлечь ее внимание. Думаю, точно услышала, а как выглянет в окно, вообще не обрадуется.

Перед тем как сесть в машину, подзываю Лорда, опускаюсь на корточки, глажу по голове и смотрю в темные, умные глаза.

— Блогершу не трогайте! — говорю серьезно, верю, что он меня понимает, — Это мама. Она… с приколом… Прости, чувак, но родителей не выбирают.

Лорд смотрит так, будто приказ понял. Высунул язык, задышал спокойнее. Но я надеюсь, Эмма все таки не рискнет выходить.

* * *

День прошел рутинно. Пара встреч. Все остальное время провел на базе. Заходил на сервер, посмотреть по камерам, что творится дома. Дверь не хлопала, собаки гуляют. Значит звезда, хоть и горячая, но осторожная.

После работы заехал в гостиницу, забрал ее вещи, показал администраторше документ на владение Эммой, чтобы не было лишнего кипиша. Хотя его и так не было. Видимо, узнали и не захотели связываться. Меня уважают и боятся. Все, кроме нее. Думаю у нее один страх — отключение интернета.

Стандартную вечернюю сходку с мужиками в Ладье отменяю. Из гостиницы еду в супермаркет, набиваю полную тележку продуктов, помимо нормальное еды, беру то, что в моем доме встретишь не часто — фрукты, овощи, йогурты, ягоды, молоко, сахар, шоколадки. Вспоминаю, что когда Эмма сидела на моих коленях в ресторане, она просила пирожные. Их тоже беру. Не понимаю, в чем проблема — жить, не выебываясь, и делать минимум, который от тебя хотят. И больше ни о чем не думать. Обо всем остальном буду думать я. Надеюсь, до нее дойдут преимущества такой жизни.

Когда подъезжаю к дому, в груди опять свербит, я нервно покусываю губы и открываю ворота кнопкой. В доме горит свет — уже немного спокойнее. Я достаю из багажника четыре больших пакета, иду к крыльцу и отпираю дверь. Дома играет музыка и пахнет мясом. На лице появляется довольная улыбка. Вот и умница!

Я прохожу в кухню и сразу замираю. Да пиздец… Тут еще хуже, чем было. Я ставлю пакеты на стол и осматриваюсь. Грязная доска, нож, брызги, тарелки, пакетики, грязная сковорода с остатками масла, утренние стаканы все еще стоят на своих местах. Окей… Ну хотя бы готовила… А где мясо? Я подозрительно заглядываю в холодильник. Пустой. Заглядываю в духовку. Первый раз в жизни. Хотя бы здесь кристальная чистота. И пустота. Тогда я залезаю в морозильник. На одинокой полке лежат три замороженных стейка. А было четыре. Она пожарила только один. И съела.

Я киплю. Киплю так, что хочется убить эту непробиваемую дуру.

Хлопаю крышкой морозильной камеры и уверенными, быстрыми шагами покидаю кухню, музыка как нельзя кстати, очень подходит под мой настрой. Хочется утопить, придушить и сбросить ее с моста — одновременно. Торможу довольно быстро, так же быстро, как нахожу ее. Эмма лежит лицом вниз на диване в гостиной, раскинутая, в позе звезды, как ей и полагается. Рядом валяется пустая бутылка виски. Я с психом убавляю музыку и тяну ее за руку — никакой реакции. Трясу сильнее — вообще ноль. Я поднимаю ее запястье вверх, опускаю и оно падает на диван мертвой плетью. Запах дорогих духов, которые держатся на ней вторые сутки, и перегара бьет в нос. Я завожусь еще сильнее. Потому что ничего не могу ей сделать.

Охуенно придумала! Засрала дом еще сильнее, не приготовила мне ужин — не сделала ничего из того, что я просил — и в отключку. Ори на нее, не ори — ей уже насрать. Сука!

Я голодный. Уставший. Злой. Очень злой. И пока даже не знаю, как ее за это наказать. Но к завтрашнему дню придумаю обязательно.