Глава 14. Дрессировка

Саня Бойцов

Эта женщина живет со мной два дня.

Плюсы: я пощупал ее дважды, правда первый раз — немного успешнее.

Минусы: все остальное.

Идея о том, что наказать Эмму можно единственным способом — забрав у нее самое дорогое, что у нее есть —оказалась отличной. Спасибо Витале за помощь в реализации. Сам я вообще не шарю, как это делается. Настолько бурной реакции я не ожидал, готовился просто к истерике, но Эмма меня удивила. К сожалению, неприятно. Неужели я в ней ошибаюсь? Красивых баб вокруг много, красивых и глупых — еще больше. Не хочу понтоваться, но место Эммы оставалось бы вакантным недолго. Но в ней я вижу чуть больше, чем она проецирует. Даже не вижу, чувствую. Но так ли это? Или внутреннему чутью больше нельзя доверять?

Перед тем, как поехать на базу, захожу в гостиную. Везу за собой ее чемодан. Эмма скорбно лежит, сложив руки на груди, и смотрит в потолок. Страдает. Прямо, в гостях у дедушки Ленина. Торможу чемодан у ее головы и говорю холодно:

— Дай мне что-то из своих вещей. Самое ненужное.

— Зачем? — отвечает без эмоций, — Ты еще и фетишист?

— Шевелись! У меня мало времени, — подгоняю ее недовольным тоном, — Нужно, чтобы собаки привыкли к твоему запаху.

Ловлю косой, агрессивный взгляд из-под бровей и готовлюсь выслушать тираду, что Эмма не собирается жертвовать своими дизайнерскими вещами. Но она поднимается, расстегивает молнию, недолго копается и протягивает мне какую-то белую, широкую футболку.

— И кормить их тоже будешь ты, — добавляю перед тем как уйти.

— Нет! — испуганно пищит Эмма.

— Да! Они должны тебя либо любить, либо уважать. Уважать тебя они уже не будут. Во-первых, хозяин — я, во-вторых, ты постоянно орешь и они это слышат. Тебе придется их прикармливать. Я не хочу переживать, что тебя сожрут.

— Какой заботливый! — бурчит Эмма, — Пароль верни!

— Забудь, — говорю уверенно и хладнокровно, но потом меняю тон и продолжают немного мягче, — Ужин. Порядок. Улыбающаяся жена.

— Иди. Нахер. Хорошего. Дня, — передразнивает Эмма и отворачивается к стене.

Еще не ушел, а возвращаться уже страшно. Но я приручил самого безумного пса. Воспитал. Выдрессировал. И ее выдрессирую. Вдруг торможу, оборачиваюсь. Эмма все еще лежит в позе покойника на отпевании.

— Пойдем, — говорю важно, — Проводишь меня до вольера.

— А это зачем?

— Я тебе уже говорил, зачем! Давай, поднимайся!

Рычит, шипит, матерится, но встает. Невероятно артистично изображает брезгливость и идет за мной следом. В коридор. Во двор.

Мы останавливаемся у вольера. Собаки мечутся, Лорд психует. Эмма смотрит на них испуганно. При ней выпускать их я не буду. Но дрессировку нужно начинать с малого. С простых команд.

— Спокойно ребята, это свои, — я протягиваю футболку через решетку, опускаю ее на пол, даю им понюхать, потом оборачиваюсь на Эмму, — Иди сюда.

Я подтягиваю ее за руку и прижимаю к себе. Чувствую, как сразу же напрягается, пытается сдать назад.

— Ты тоже меня обнимай! — не даю ей опомниться, — Давай-давай! В ресторане ты очень резво складывала на меня руки. Собаки должны видеть, что мы с тобой в хороших отношениях. Что ты безопасна: для меня и для них.

Эмма медлит, косится недоверчиво, потом укладывает руку на мой корпус. Из вредности — не обнимает, только едва касается. Смотрит на меня, затем на собак. Собаки тоже смотрят на меня. В их глазах читается: Что за цирк, Саня?

Я вам потом все объясню.

— Теперь целуй меня, — говорю отстраненно.

— Ты че вообще охренел? — она тут же взрывается.

Псы срываются в лай, дергаются в вольере, злобно рычат и показывают, что поднимать голос на хозяина — не позволительно.

— Тихо! — говорю с улыбкой, — Это просто звезда приехала!

Эмма злобно цокает, утыкается носом в мое плечо, слышу, как тихо рычит, но теперь ее рука лежит на мне намного уверенне, а потом она приподнимается на цыпочках, подтягивает ладонь к моему лицу и целует в щеку, довольно надолго задерживая на мне свои губы. Умница! Держи конфетку!

Мои руки тут же скользят по ее талии, я разворачиваюсь к ней и целую в губы, придерживая затылок, чтобы не выкрутилась. Но выкрутилась все равно. Зато больше не орала. Смотрела так, будто готова убить, пятилась к дому и поджигала меня глазами. Но я все равно считаю, что дрессировка идет успешно.

* * *

Я молил Бога, чтобы чеченцы не объявлялись. Чтобы Саламовы пока не дергались со своим «квадратом» у рынка. Не сегодня. Не завтра. Не на этой неделе. Сейчас вообще никак. Потому что я не могу об этом думать и вникать в суть дел. Моя самая огромная проблема сейчас дома. Неизвестно что задумала. Но дела есть дела. Приходится ездить, встречаться, объяснять, вразумлять и держать контроль над тем, что пока не потеряно. Когда день подходит к концу, решаю больше не рисковать своим желудком — назначаю сходку в Ладье. Но не долгую и без бухла, чисто перетереть, обкашлять вопросы, поужинать и по домам. У мужиков новостей тоже особо нет, чему я очень рад. Все порешаем. Но позже. Мне нужно немного времени.

Домой возвращаюсь сытым. Свет горит. Псы на выгуле. Растерзанного тела нигде не видно. Уже неплохо. Далее по старому маршруту — крыльцо, коридор, кухня. Чуда не произошло — еды нет. Но и новой грязной посуды нет, в ведре валяется куча упаковок от того, что можно было съесть, не готовя. Ну допустим… Ничего не сделала, но хотя бы ничего не испортила. Дальше — в гостиную. И тут все стабильно. Эмма все еще лежит и умирает. Еле сдерживаю улыбку. Ничего не говорю, выхожу молча. Я знаю, что вечер не закончен, наверняка она уже запланировала новое выступление. Что на этот раз: угрозы, слезы и вызывание жалости или неприкрытая лесть — загадка. Но на всякий случай кобуру со стволом беру с собой в ванну, а после душа прячу его так, чтобы случайно не нашла. Всей душой надеюсь, что пока меня не было, Эмма не подобрала код от оружейного сейфа и не вытащила оттуда ружье.

Пока тишина. Я валюсь в кровать, щелкаю телек и жду. Начало выступления затягивается. Начинаю переживать, что Эмма выбрала самую скучную и не интересную серию этого сериала — обиженный игнор. Но примерно через пол часа слышу — крадется. От тихого звука скрипящих половиц, сердце уходит в пятки. Мадам Бойцова появляется в темном дверном проеме, одетая во что-то темное и длинное, похожее на футболку и лосины. Значит, эпизод — получаем пароль, грязно флиртуя тоже можно вычеркивать. Я бы все равно не отдал, но посмотрел бы с удовольствием.

— Поговорим? — спрашивает осторожно и подозрительно спокойно.

— Давай, — отвечаю ровно тем же тоном.

Эмма подходит ближе, присаживается на край кровати, у моих ног. Хочется дернуть ее за руки и усадить поближе, но я убавляю звук телевизора и просто сосредоточенно на нее смотрю.

— Сань… давай по-человечески… Нормально… Ты не будешь строить из себя жутко крутого самца, которому все вокруг должны повиноваться, и я не буду… никого из себя строить.

Я не даю ей реакции. Продолжаю неотрывно смотреть и ждать предложений. Голос ее звучал сдержано, тело расслаблено, в глазах — вопрос…

— Мне нужны мои пароли и срочно, — продолжает Эмма, — Пусть будет по-твоему, я попробую что-то готовить. Но не утром, я определенно не собираюсь ради этого рано вставать. На ужин что-то будет. Предупреждаю, это будет не вкусно. Я пробовала много раз, и моя стряпня не дотягивает даже до уровня привокзальных кафе. А еще постоянная, непонятная проблема с солью. Уборка… Ори, не ори, угрожай — сразу: нет! Твердое, категорическое! Это даже не обсуждается! Я ненавижу это занятие до трясучки, до дрожи в костях, и я приложила очень много усилий, чтобы больше никогда этим не заниматься. Вернуть как было, для меня — шаг назад. А шаги назад я не делаю. Хочешь, чтобы дома было чисто — нанимай помощницу, я сама буду за нее платить. Если тебе нужно гладить одежду, мне нужен отпариватель, так и быть пройдусь им по твоим вещам. Но елозить утюгом я тоже не буду! Как и доставать из машинки твои трусы и носки. Развешивай их сам. Это максимум моей полезности, которую я могу привнести в этот дом.

Эмма останавливается. Замирает. Ждет. Смотрит во все глаза, ожидая, что я что-нибудь ей скажу, но я молчу.

— Ну… — произносит нетерпеливо.

— Что? — говорю тихо.

— Я жду какой-нибудь реакции…

— А я жду когда ты поймешь, что если я что-то сказал, значит так и будет. Абсолютно ничего не изменилось. Ужин. Порядок. Улыбающаяся жена. Не один раз. Всегда. Когда ты к этому привыкнешь, получишь свои пароли назад.

— Слушай, Саня… Мы вроде бы договорились, никого из себя не строить, — глядит на меня устало, — Давай совсем откровенно?

— Давай, — отвечаю равнодушно.

— Мы оба понимаем, что я здесь ненадолго. Что я тебе не жена и никогда ей не буду. Если уж совсем откровенно — хорошо, признаю, какая-то химия между нами есть. Возможно, если бы я была свободна, я бы переспала с тобой еще раз. Или два. Хотя я никогда так не делаю. Возможно, у нас мог возникнуть какой-нибудь короткий, но бурный романчик, когда люди не особо друг с другом разговаривают. Но я не свободна. Ты же уже видел мой Инстаграм, и ты знаешь, для чего мне нужен этот развод. И сейчас все упирается в твою принципиальность и дурацкое желание показать свой стойкий характер…

За минуту Эмма прокатила меня на эмоциональных американских горках, от удовольствия до яркой вспышки гнева, но я сижу на этих качелях с одинаково каменным лицом.

— Я вижу тебя насквозь, Саня… Потому что я такая же. Я всегда иду на принцип и на пролом, лишь бы было по моему. Если мы сейчас продолжим играть в «кто кого уделает», я не сдам ни одной позиции и доведу тебя до ручки. Поэтому и предлагаю компромисс. Потому что своей глупой принципиальностью ты рушишь мою жизнь.

— Вся твоя жизнь это приложение с цветными картинками? Над которым ты трясешься? — не выдерживаю, говорю ядовито, — Понты, лицемерие и показуха? Мнимая успешность? Ничего настоящего? Я же тоже вижу тебя насквозь, Эмма! И тебе тоже не мешало бы заглянуть в себя! Все твои фотки, лайки, комментарии, репосты — только попытка доказать себе, какая ты сильная и крутая. Что тобой кто-то интересуется, восхищается, до тебя кому-то есть дело. На деле — ты слабая, одинокая и неуверенная в себе, жаждущая одобрения и признания, не важно каким способом. У тебя нет любви и настоящей поддержки, только мнимая публика, которая тебе ее заменяет. И мнимый статус звезды и селебрити — который заглушает ощущение, что ты ничего из себя не представляешь.Только все это никогда не принесет тебе настоящего счастья и покоя. Потому что все это не настоящее. Не нужно брать количеством. Лучше иметь одного человека, который будет тебя любить и внутренне давать тебе больше, чем два с половиной миллиона восхищающихся твоей новой сумкой. Ты просто тратишь свое время и силы не туда.

Молчит. Задумалась. Эти безмолвные секунды тянутся целую вечность, а потом она просто поднимает на меня глаза и я снова не могу понять, что происходит у нее внутри.

— Ты прав, — говорит безэмоционально. И в этот раз я не уверен, она и правда соглашается или только хочет, чтобы я так думал, — Только это моя работа. Мои деньги. Моя уверенность в завтрашнем дне. Я потратила очень много сил, чтобы прийти к той точке, на которой сейчас стою. Ее очень сложно удержать и очень легко прошляпить. Это закон жанра — перестанешь мелькать, тебя забывают. Каждый день появляется кто-то интереснее, талантливее, моложе, красивей. Мне и так очень не просто держаться, твоя выходка с паролями может стоить моей карьеры.

— Тебе больше не надо работать.

Эмма поднимает голову под потолок и устало воет. Довольно долго. На этот звук на улице отзываются собаки.

— Это не настоящий брак. Я люблю другого мужчину!

Звучит, как треснувший лоскут ткани. Или плоти. И ощущается так же. Изо всех сил стараюсь держаться, чтобы не показать, что я в адском бешенстве, но эмоции пересиливают. Я все таки приподнимаюсь и дергаю Эмму за руки.

— Это такой тупой блеф! Никого ты не любишь! — рычу сквозь зубы, пока она падает на меня.

Захват. Переворот. Губы в губы. Не сопротивляется. В груди печет. А она такая горячая. Наш поцелуй со вкусом злости и желания. Она выдыхает мне в рот, пытается отстраниться — и тут же возвращается, будто сама себе противоречит. Её тело прижимается ко мне, грудь в грудь, живот к животу. Она тёплая, упругая, я держу её крепко, как свою добычу. Её ногти скользят по моей шее, царапают кожу. Я слышу, как сбивается её дыхание, чувствую, как бешено колотится её сердце. Она либо ударит меня, либо сорвёт с меня одежду. И я уже не против ни того, ни другого.

— Ты обещал ко мне не приставать, — шепчет и параллельно меня целует.

— Я такого не обещал, — приходится тоже прерываться на секунду, — Я обещал, что не сделаю этого насильно.

— Вернешь пароль? — ее ладонь скользит под мою футболку.

— Нет, — отвечаю со смешком и прижимаю ее еще плотнее.

— Пожалуйста… — едва слышно стонет в мой рот, а потом запрокидывает шею, подставляя ее под мои губы.

Ну какая хитрая сука…

Я подхватываю её за бёдра, Эмма цепляется за меня сильнее. Ее ноги обвивают меня и я чувствую, как горячо между нами, даже сквозь одежду. Я впиваюсь губами в её шею, в ключицу, оставляю следы, потому что хочу, чтобы потом она смотрела на себя в зеркало и вспоминала. Эмма дрожит в моих руках, но не от холода. От напряжения, сомнения, от того, что сама не понимает — чего хочет больше: ударить меня или остаться. Она возвращает голову на место, смотрит в упор, губы уже немного опухшие, дыхание рваное.

— Пожалуйста, я прошу тебя, — целует меня и шепчет взволнованно, — Это очень для меня важно. Саш…

Внутри меня словно туман, в голове, в груди, в пальцах, он окутывает меня полностью, в ушах все еще стоит ее тихий, проникновенный голос и я чувствую, как что-то беззвучно ломается.

— Эмма Бьюти. Без тире, без подчеркивания, — бормочу и не верю, что делаю это.

Если она сейчас скажет: «спасибо» и слиняет из этой кровати, я ее просто убью! Я удалю ее Инстаграм раньше, чем она успеет ввести пароль на своем телефоне! Впервые в жизни я делаю кому-то поблажку. Еще и такую. Это даже не поблажка. Это тоже самое, что вернуть ей единственный рычаг давления.

— Спасибо, — шепчет Эмма.

Глухой удар в грудь и я замираю. Застываю на том же моменте, на котором остановился, выжидая — ее смеха или следующей фразы. Кожа под моими пальцами все такая же горячая. Сердце все так же быстро бьется. И мне очень не хочется чтобы Эмма что-нибудь говорила.

Но она все таки не может сдержаться.

— Ты что, от счастья умер, Бойцов? — произносит возмущенно, — Мы продолжим или нет?