Глава 17

Глава 17

Лена проснулась, посмотрела на гнилое небо и не пошевелилась. И так который день. Вечером она проваливалась в сон, как в бездонную черную яму. Потом спала днем, просыпалась с припухшими глазами и тяжелой головой. И тут же в полный рост перед ней вставало горе – свеженькое, румяное. Пока дремала, надеялась, что оно исчезло. Но нет.

Лежала, уткнувшись лицом в подушку, пропитанную слезами и запахом собственного отчаяния. Постель смялась, превратившись в неуютное гнездо, в котором она нашла временное убежище от жестокой реальности.

Тупая, ноющая боль в висках напоминала, что она еще жива.

Появлялась Берта. Тихо покачивалась у кровати, как призрак. Начинала ходить из угла в угол. Но Лена равнодушно смотрела в стену. Или закрывала глаза. На утренние процедуры ее еще как-то хватало, срабатывала по остаточному принципу обязательность, которая на уровне инстинкта поднимает измученную мать к младенцу. Но в остальном пустота и отрешенность. И тишина. Становилось жутко, что в этой тишине ей теперь и жить. И Берте.

В обед по-прежнему приходила тетя Ира и, кажется, даже не догадывалась, что тарелку супа надо бы отнести и в соседнюю, плотно прикрытую дверью, комнату.

Третий день не было сил даже на то, чтобы сходить в ванную. Пустой желудок напоминал о себе глухой, тягучей болью, но Лена не испытывала ни голода, ни жажды. Ее существование свелось к медленному, мучительному умиранию. Мысли, как обломки разбитого стекла, резали ее изнутри. Образы мужа, его предательского лица, ироничной улыбки Нины, ее лицемерных соболезнований, всё это прокручивалось в бесконечной, изматывающей карусели.

Раз в день, пригладив кое-как всклокоченные волосы, шла на кухню, наливала теплый чай и кусала рассеянно сушку. От остального тошнило.

Как химера выныривало рядом лицо Нины. Она незримо смотрела на нее, как на раздавленное насекомое – с гадливостью и неприкрытым превосходством.

Сухая корочка на губах лопалась, выпуская капельку крови. Лена криво улыбалась: так и есть. Сначала катком прошелся Сергей, но до конца не раздавил, не смог. И тогда в дело вступила Нина и пригвоздила ее еле живое сердце тонкой шпилькой к асфальту.

Прошлое представало перед ней не как цепь событий, а как живая картина, где каждый деталь пронзала острием боли. Она вспомнила их свадьбу, счастливые дни, мечты о будущем. Теперь это казалось далеким и нереальным сном, от которого осталась лишь горькая несбывшаяся надежда.

Даже звуки с улицы – гудки машин, лай собак – проникали к ней приглушенно, словно из-за толстой стеклянной стены. Время потеряло свое значение. День сменял ночь, но для Лены это были бесформенные темные промежутки, отмеченные только приливами и отливами боли.

В глубине души теплилась еще какая-то искра, нежелание сдаваться безвозвратно. Но силы были на исходе. Лена понимала, что нужно встать, начать жить заново, однако тело отказывалось подчиняться. Это было не просто физическое истощение, это была глубокая душевная рана, которая требовала длительного лечения. Приходилось, закрыв глаза, лежать и ждать не понятно чего. Может, чуда, может, забвения. Может, просто конца своей мучительной агонии. Сейчас ей нужно только это – прекратить чувствовать, прекратить болеть.

Скорее почувствовала, чем услышала, как в дом ворвалась Аня. Вихрем закрутилась по спальне, раздвинула полностью шторы, впустила яркий солнечный свет. Сердито встала посреди комнаты, уперев руки в бока.

– Мам, ты с ума сошла? Я звоню, пишу…

– Я не слышала. Прости.

Аня села на кровать. Заглянула в серое лицо матери, и отчетливо поняла: она всё знает. Опустила кудрявую голову, нашла в комке простыней безжизненную руку и тихо пожала. Лена перевела взгляд на профиль дочери. Увидела скобкой поджатые губы и несчастное лицо.

– Анюта, ты тоже знаешь? Он сказал тебе?

Аня вздохнула, набрала в грудь воздуха и будто змея прошипела.

– Знаю. В тот день, когда к тебе приезжала, узнала. Он не говорил. Я случайно на них натолкнулась…

Лена закрыла глаза, отвернулась, по худой шее пробежал спазм.

– Ненавижу его! – горячо прошептала Аня и стукнула себя кулачком по коленке.

– Не надо так, Анютка… Он твой отец.

Аня взвилась пружиной, ядовитыми словами приготовилась плюнуть, но, увидев пепельное лицо, сжала зубы.

– Вставай, мам. Ты ела что-нибудь? У тебя больничный? – принялась она озабоченно копаться в шкафу, выискивая полотенце, чистую футболку и штаны.

– Меня уволили… - хихикнула Лена.

Аня с тряпками в руке повернулась.

– Как это? За что?

– О, я причинила много вреда компании, - заблестела глазами Лена.

Она даже приподнялась с подушки и села в кровати, по-турецки сложив ноги.

– И бюджет рекламный завысила, и документы все неправильно сделала, и горшки с цветами перебила… Много чего.

Аня настороженно огляделась, и Лена поняла, что она своим истеричным поведением дочь пугает. Ей стало неловко. Анютка не должна это слушать и уж тем более заниматься ее спасением. Нельзя меняться местами с ребенком. Эти двое растоптали ее, а теперь и до дочери хотят добраться?

В груди неожиданно вспыхнула тлевшая до того ненависть. Как нить в лампочке раскалилась докрасна. В серо-зеленых, промытых слезами глазах, сгустилось свинцовое облако. Лена встала, запахнула халат и протянула руку за полотенцем.

Брезгливо стащила с себя в ванной скомканные, пропахшие потом вещи. Встала под горячую воду, ощущая каждой косточкой упругие струи. Дернула рычажок, переключая на холод. Дождалась, когда начнет бить озноб и включила теперь уже теплую. Рука сама нашла шампунь, который еще ни разу не открывала. Купила по случаю и всё забывала в суматохе.

Воздух наполнился ароматом спелых яблок. Лена улыбнулась. Глубоко вдохнула, смывать сразу не стала, прислушалась к запаху и неожиданно почувствовала, как рот заполняется слюной.

С наслаждением промокнула скрипящие волосы полотенцем и вышла в коридор.

– О, классно выглядишь! – обернулась Аня, показывая большой палец.

Она сидела на корточках, завязывая шнурки.

– Я там чай заварила. Попей пока. А я сгоняю в магаз. В холодильнике шаром покати. Куплю по мелочи, а потом доставку закажем. Веди себя хорошо! Люблю тебя!

Аня храбро улыбнулась и, схватив сумку, хлопнула дверью. Лена прислонилась к стене: маленькая ее сильная девочка. Сама переживает, но делает вид, что всё нормально. Эх, Сережа, Сережа, что же ты натворил? Ладно, жена не устроила, но с дочкой-то теперь как?

Зашла на кухню и замерла. На подставке, сплетенной из сосновых веточек, золотился прозрачный чайник. Томил, черпал аромат из кусочков клюквы, апельсина и янтарных ломтиков имбиря. Приглашал попробовать и забыть о слезах и горе.

Лена плеснула первую порцию, тонкие ноздри шевельнулись: легкий запах яблок ревниво прогонял горечь апельсина. И вдруг подружились, заиграли свежими нотками.

Лена села и с удовольствием сделала маленький глоток. От совсем простой, но такой трогательной заботы дочери на глазах выступили слезы. Быстро сморгнула. Господи, да пусть они все провалятся в тартарары, и Сергей, и Нинка! Пусть утонут в своем лицемерии и подлости. А она, Лена, останется и с ней останется самая замечательная дочь.

Разлилось тепло, имбирь и забота делали свое дело. Врачевали душу и сердце. Хотя еще всё болело, жгло и саднило, но уже хотя бы можно вдохнуть. Сейчас выпьет еще чашечку и займется Бертой. Она-то ни в чем не виновата.

Лена раскусила ягоду клюквы и сморщилась. Как хорошо – ужасно кисло, но это значит, она жива. Разжевала отсыревшую мякоть имбиря. С радостью ощутила, как щиплет кончик языка. Улыбнулась и вздрогнула от дверного звонка.

Кто? – заполошно подскочило сердце. На мгновение представилось, что это Сергей с Ниной. Под ручку. Счастливые и довольные. Снова резкий, как будто нервный звонок. С облегчением выдохнула: наверное, Аня ключи забыла.

Беспечно, не глядя в глазок, открыла. И обмерла. Перед ней стоял явно не очень довольный мужчина.