Глава 21

Я услышала шаги Рагнара еще в коридоре.

Папка с досье на Кейрана обожгла пальцы.

У меня была лишь доля секунды. Инстинкт сработал быстрее мысли.

Я бросилась к стеллажу, одним движением открыла тайник, швырнула туда компромат и захлопнула фальшивую панель за мгновение до того, как тень генерала упала на порог.

Успела.

Я разворачиваюсь и иду ему навстречу, намеренно загораживая собой стеллаж.

Пусть думает, что я просто изучала книги. Пусть не заподозрит.

Компромат Лиран можно использовать, как оружие.

Не его оружие, а мое.

Для Рагнара у меня приготовлено кое-что похуже.

Я не отдам тебе эти бумаги, дорогой. Я не помогу тебе победить твоих врагов. Я буду стоять и смотреть, как они тебя рвут на части.

А когда от тебя останется лишь тень, я уничтожу тебя, мой бывший муж.

Он стоит на пороге.

Не генерал, а стихийное бедствие. Мундир расстегнут, волосы растрепаны, золотые глаза полыхают таким первобытным огнем, что зрачки сузились в вертикальные драконьи щели.

Он дышит тяжело, как загнанный зверь, и воздух вокруг него плавится, наливается тяжестью.

— Я задал вопрос! — рычит он, сокращая расстояние одним хищным выпадом. — Зачем ты это сделала?

Рагнар нависает надо мной тенью, от которой веет жаром и угрозой.

Я заставляю себя стоять на месте, не отшатнуться ни на миллиметр. Лишь сильнее вжимаюсь в корешки древних книг. И я заставляю себя расправить плечи, вкладываю в лицо всю ледяную надменность, на какую способна.

— Император сам почтил меня визитом, — цежу я, и мой новый, мелодичный голос звучит до омерзения чужим. — Он был… обеспокоен моим здоровьем. В отличие от некоторых.

— Здоровьем? — в голосе Рагнара прорывается глухой, сдавленный смех. — Ты манипулируешь стариком, играя на его горе, и называешь это «здоровьем»?

И в этот миг ярость, холодная и острая, как осколок льда, полностью вытесняет страх. Я тоже могу играть в эту игру.

— Не знаю, о чем ты, генерал, — я поднимаю на него глаза, и в моем взгляде нет ни капли тепла. — Я смотрю на тебя и вижу лишь мужчину, который настолько слаб, что не может противостоять воле отца. Мужчину, который сжигает жену, чтобы угодить трону, а потом запирает любовницу, потому что боится собственных желаний. Скажи мне, Рагнар, в твоей жизни осталось хоть что-то, что принадлежит тебе? Или ты целиком и полностью стал марионеткой Императора?

Челюсти генерала сжимаются так, что на скулах проступают желваки.

Мой удар попал в цель. Прямо в его гордость, в его честь, в его самоощущение воина и лидера.

— Ты забыла свое место, ведьма? — его голос опускается до ядовитого шепота. — Ты носишь моего ребенка. Ты станешь моей женой. Ты выходишь замуж за меня, а не за Империю и не за моего отца. И твоя единственная обязанность — слушать то, что говорю я.

Он так близко, что я чувствую запах его кожи — смесь металла, грозы и чего-то еще, неуловимо родного, что вышибает воздух из легких.

Я смещаюсь в сторону, пытаясь вырваться из его силовой ауры, но он преграждает путь, упираясь ладонью в стеллаж рядом с моей головой.

Рагнар не просто ударяет. Его ладонь ложится на стеллаж, и древние фолианты за моей спиной начинают дымиться.

Легкий, едва заметный дымок поднимается от кожаных переплетов, а воздух наполняется запахом паленого пергамента.

Генерал не смотрит на книги. Он смотрит на меня, и в его золотых глазах пляшут отблески неукротимого пламени.

— Я понятно объясняю?

Мы в ловушке. Вдвоем. В этом хранилище мертвых слов и живой ненависти.

— Угрожаешь? — я поднимаю бровь, и этот жест Лиран, дается мне с пугающей легкостью. — Как это предсказуемо. Когда у генерала-дракона заканчиваются аргументы, он начинает жечь книги. Что дальше, Рагнар? Сожжешь меня? Ах, да. Ты это уже пробовал.

— Не смей говорить о ней, — цедит он, и его голос становится тихим, смертоносным.

— О ком? О твоей «дефектной» жене? — я бросаю слова ему в лицо, как камни. Каждое из них ранит и меня, но я не останавливаюсь. Я хочу видеть его боль. Хочу, чтобы его душа истекала кровью, как истекает моя. — О женщине, которую ты предал, а потом убил? Или ты уже забыл, как это было? Забыл ее крик?

Рагнар с рыком отшатывается, словно я его ударила. Его лицо искажается такой мукой, что у меня на миг перехватывает дыхание. Я вижу его не как монстра, а как сломленного, страдающего человека, и это осознание, словно нож в мое собственное сердце.

Ненавижу себя за такое сочувствие. Ненавижу его за то, что он его вызывает.

— Ты хоть что-нибудь чувствуешь, кроме своего долга? — вырывается у меня, и это уже не игра. Это крик моей души, запертой в чужом теле.

Я замолкаю, задыхаясь от собственной ярости.

Рагнар борется с собой. Его дракон, которого он так отчаянно пытается удержать в узде, рвется ко мне.

Он не говорит об этом, но я все чувствую. То, как напрягается каждый мускул его тела, вижу, как темнеют его глаза, становясь почти черными. И ядовитое, злобное торжество расцветает в пепле моей души.

Генерал мучается.

Его зверь узнает меня, даже в чужой проклятой оболочке.

Но сам Рагнар этого не понимает. Он думает, что это просто похоть, вызванная чувством вины.

А может, так и есть?

Может, это не его любовь ко мне все еще жива, а лишь его вина за мою смерть заставляет его видеть мой призрак в каждой тени?

Мысль отрезвляет, но торжество от его мучений никуда не уходит.

— Ты хоть понимаешь, как жалко выглядишь? — мой голос сочится ядом. — Думаешь, один раз не считается? Изменил, зачал наследника, и можно забыть, как о выполненном задании?

Я вспоминаю слова Элары. Всего одна ночь.

Часть меня, та, что отчаянно любила его, испытывает укол постыдного облегчения. Значит, у них не было страсти. Не было любви. Он не хотел ее так, как хотел меня.

Но другая, более сильная часть души кричит от боли.

Один раз или сто — какая разница? Он предал. Он переступил черту. И от этого все еще невыносимо больно.

— Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? — продолжаю я.

— Это было необходимостью! — выплевывает Рагнар, и каждое слово пропитано отвращением к самому себе. — Долгом. И я не собираюсь обсуждать это с тобой. Того раза было достаточно. Наследник зачат. Больше этого не повторится. Никогда.

Он презирает меня. И себя. И от этого осознания его желание кажется еще более унизительным. Для него.

— Никогда? — мой голос становится вкрадчивым, похожим на шелест змеиной кожи. — Ты так в этом уверен?

Я сокращаю дистанцию, подаюсь вперед и прижимаюсь к нему, лишь на мгновение, но этого достаточно. Мое бедро касается его, и я чувствую сквозь слои ткани его твердость, его предательскую, неопровержимую реакцию.

— Ты лжешь, генерал, — шепчу я ему на ухо, наслаждаясь тем, как он вздрагивает. — Но тело твое не лжет. Ты хочешь меня. Так же, как и в ту ночь!

Он отстраняет меня, жестко, но без лишней силы. В его глазах полыхает безумие — смесь вины, голода и отчаяния. Он думает, что сходит с ума. Что скорбь и долгое воздержание превратили его в животное.

— Мое слово — закон, — цедит он, отступая к двери. — Я сказал «никогда». Запомни это.

Он уходит, оставляя за собой звенящую тишину.

А я усмехаюсь ему в спину.

Слово генерала.

Его слово — действительно, закон!

Я помню, как это слово прозвучало в зале Совета несколько лет назад, когда он, вопреки воле отца, объявил о желании взять в жены меня, бесприданницу без метки.

И генерал сдержал слово. Даже несмотря на то, что пошел наперекор отцу.

Рагнар всегда держит слово.

Что ж. Тем слаще будет моя месть.

Теперь я буду его искушать.

Каждый день. Каждую ночь.

Я буду напоминать ему о его желании, зная, что он сам выковал для себя цепи.

Он не посмеет меня взять. Он дал слово.

А мне… мне так этого хочется. Просто чтобы увидеть, как он сломается.