Глава 35

Рагнар

Дверь с грохотом впечатывается в стену, и я переступаю порог личной библиотеки Лиран, уже зная, что найду здесь только ложь.

Воздух все еще густой, пропитанный вонью некромантии — сладковатым трупным запахом, от которого у нормального человека скрутило бы желудок.

Мой дракон внутри напряжен, каждый мускул зверя вибрирует в унисон с моими собственными, но я не могу разобрать его эмоций.

Он не рычит. Не рвется в атаку. Он просто смотрит сквозь мои глаза, на женщину, которая стоит у рассыпанных свитков, а потом дёргает меня, пытаясь мне что-то донести, но я не понимаю что.

Лицо Лиран спокойно. Слишком спокойно для ведьмы, которую только что загнали в угол.

Я делаю несколько шагов вперед. Хочу, чтобы она слышала каждый мой шаг. Хочу, чтобы она боялась.

— Расследование завершено, — мой голос звучит как лязг засова на камере смертника. — Камень, который должен был провести ритуал Очищения, был подменен. На осколках найдена некромантическая печать. Управлять такой подменой мог только тот, кто имел доступ к запретным знаниям.

Она растерянно, молча смотрит на меня.

— Валексия провела полный осмотр твоего плода, — я сжимаю рукоять меча так, что металл стонет. — Это не дитя драконьей крови. А чужой плод, да еще и вскормленный некромантией. А еще… — Рагнар кидает бумаги мне под ноги, — Эти документы показывают, что ты финансировала культ Хаоса через Кейрана. Ты работала на разрушение Империи с того самого дня, как вошла в этот дворец.

Ведьма должна оправдываться. Любая виновная на ее месте уже кричала бы, пыталась бы переложить вину на Кейрана, на кого угодно. Но она молчит.

И это неправильное молчание царапает мне нервы сильнее любой истерики.

И я швыряю в нее последнее, самое ужасное обвинение:

— Ты убила ее! Мою жену. Мою Айлин.

Последние слова вырываются из горла с тем самым огнем, который убил Айлин. Я чувствую жар в груди, и где-то позади меня гвардейцы отступают на шаг. Я даю им знак не вмешиваться и ждать.

И вот тут она взрывается.

Не оправданиями. Не мольбой. Она просто идёт ко мне, вооруженному, окруженному гвардией! И ее лицо искажается такой яростью, что я на мгновение теряюсь.

— Ты сам зажег то пламя! — ее голос звенит, и в этом звоне есть что-то до жути знакомое. — Ты поверил шкатулке с травами, а не пяти годам ее любви! Ты надел ее кольцо на мой палец и поцеловал меня при всем дворе! Ты стоял у алтаря и смотрел, как она горит!

Я вздрагиваю. Слова бьют точно в те раны, которые я сам себе нанес и которые так и не смогли затянуться.

— Что ты несёшь… — начинаю я, но она не дает мне договорить.

— Стой, генерал! — в ее голосе прорезается сталь, и она выпрямляется, отбрасывая всю напускную кротость. — Стой и слушай. Ты пришел за правдой? Ты ее получишь. Ты погубил меня, так хотя бы сейчас имей мужество не отворачиваться.

Она произносит это слово — «меня» — с таким нажимом, что у меня перехватывает дыхание.

Это не оговорка. Это не игра.

В ее глазах плещется такая знакомая, такая родная боль, что я отступаю, и мой дракон внутри взвивается, ревет, бьет крыльями о ребра.

— Хватит! — рявкаю я. — Ты просто пытаешься меня запутать! Околдовать, как околдовала моего отца! Как смеешь ты порочить ее память⁈ Нет в тебе ничего святого!

— А в тебе? — она бросает это мне в лицо, и слезы наворачиваются на ее глазах. Слезы ярости. Слезы бессилия. — В тебе, который пришел меня казнить, даже не спросив — почему я веду себя не так, как она? Почему от меня пахнет летним лугом, а не могильной землей, как от любой некромантки? Ты задал себе хоть один из этих вопросов, генерал, или твой ответ всегда один — огонь?

Я открываю рот, чтобы закричать, чтобы приказать гвардии схватить ее немедленно, но воздух вдруг становится тяжелым и вязким, как перед грозой.

Серебряный кубок на столе начинает вибрировать. Пламя свечей вздрагивает и вытягивается в ее сторону, словно мотыльки летят на невидимый свет.

И я в шоке смотрю на то, как наше фамильное кольцо Аматерас, которое я своими руками снял с пальца ныне почившей жены и надел на палец этой ведьме, вспыхивает золотым, ослепительным, теплым светом.

Кольцо, которое моя мать носила до самой смерти. Кольцо, которое должно было защищать Айлин от моего Огня во время каждой нашей ночи. Кольцо, которое Лиран надела так неохотно и так быстро спрятала от чужих глаз.

Золотое сияние растекается от ее пальца вверх по руке, и там, где оно проходит, кожа Лиран начинает плыть. Как воск над пламенем свечи.

Скулы меняются, становясь чуть выше, чуть мягче. Разрез глаз чуть шире, чуть роднее. И я вдыхаю запах летнего луга после дождя, который я вдыхал каждую ночь на протяжении пяти лет. Он ударяет мне в ноздри с такой силой, что колени подкашиваются.

Мой дракон ревет так, как ревел только однажды в жизни. Когда мы нашли Айлин на пепелище Севера, и мой зверь впервые сказал мне: «Вот она. Твоя.»

Сейчас он кричит то же самое, и я не могу его заткнуть. Не могу его обмануть. Не могу сделать вид, что это морок или колдовство, потому что драконья сущность не ошибается.

Никогда.

Меч выпадает из моих пальцев. Звон металла о каменный пол разрывает тишину библиотеки. Ноги не слушаются. Я опускаюсь на колени не по своей воле, просто мышцы отказываются держать вес моего тела и вес всего того, что я сейчас вижу.

Черты Лиран плывут, как отражение в потревоженной воде, и сквозь них — как солнце сквозь тучи — проступает другое лицо.

Лицо, которое я целовал. Лицо, по которому я скучал каждой клеткой своего тела. Лицо, которое я видел каждую ночь в кошмарах, горящим в огне.

— Айлин?..

Мой голос, это даже не шепот. Это выдох. Это молитва, которую я не смел произносить вслух с того самого дня.

Она стоит передо мной, и золотой свет кольца обвивает ее руку, и ее невозможные, родные, любимые глаза смотрят на меня с такой болью, что я чувствую, как у меня останавливается сердце.

А потом ее черты снова плывут, возвращая лицо Лиран. Маска затягивается обратно, как рана, которая не хочет заживать.

Кольцо гаснет. В библиотеке воцаряется тишина, нарушаемая только моим рваным дыханием и треском свечей.

Я стою на коленях перед женщиной, которую должен ненавидеть, и не знаю, что страшнее: если мне померещилось… или если нет.

Потому что если нет, значит, я только что предъявил обвинение в убийстве своей собственной жене.

Женщина, в чьем теле она заперта, смотрит на меня сверху вниз, и в этом взгляде нет триумфа. Только бесконечная усталость и что-то еще — что-то, похожее на отчаянную, глупую надежду.

— Ты хотел правды, генерал, — говорит она, и теперь, когда я знаю, я слышу ее интонации в чужом голосе. Слышу, как она произносит «генерал» с той же смесью иронии и нежности, с какой произносила это слово по утрам, когда я задерживался в постели и опаздывал на Совет. — Ты ее получил. И что ты будешь с ней делать теперь?

Я не могу ответить. Я вообще не могу дышать.

Мой дракон затихает, но по-другому — не так, как перед боем. Он сворачивается внутри меня, огромный и теплый, и выдыхает мне в ребра одно-единственное слово.

«Истинная моя».