Глава 40

— Говори, — приказывает генерал магистру Люциусу, и голос его отдаётся под сводами зала металлом.

Лицо Рагнара мгновенно становится жёстким и собранным — лицо командующего, услышавшего доклад с поля боя.

Мы переходим в малую приёмную, смежную с тронным залом. Здесь нет лишних ушей.

Люциус раскладывает на столе гримуар Лиран и три древних свитка, на которых видны следы от взломанных восковых печатей.

— Вот, — он тычет узловатым пальцем в страницу, исписанную рунами. — И вот. Слово в слово, знак в знак. Я перепроверил по трём источникам из Запретной библиотеки. Симбиот Хаоса, которого создала Лиран, чтобы пробудить в нужный час… это пустой сосуд.

Рагнар наклоняется над столом, вглядываясь в руны. Желваки на его скулах ходят ходуном. Он не понимает и злится на себя за это.

— Пустой сосуд — это же хорошо? — спрашиваю я осторожно.

— И да, и нет, госпожа, — Люциус расправляет свиток, и я вижу схематичный рисунок: что-то похожее на звезду с тремя лучами, вписанную в круг. — Лиран собиралась наполнить его жертвенной кровью, некромантией и страхом. В момент, когда Пожиратель Драконов родился бы, Печать рухнула бы и врата в Хаос открылись. Но то, что вы носите… оно другое.

Он поднимает на меня взгляд.

— Вы уже начали наполнять его иначе. Материнским инстинктом. Тревогой. Нежностью. Любовью. Он отзывается вам, госпожа, не холодом, а теплом. Вы сами говорили. Вы уже вложили в этот пустой сосуд частицу своей души. И это меняет всё.

Рагнар резко выпрямляется. Его рука жёстко, собственнически ложится мне на поясницу, словно он боится, что меня сейчас отнимут.

— Каким образом это меняет всё? — требует он, и в голосе дракона прорезается низкий, горловой рык.

Люциус не вздрагивает. Он слишком стар, слишком умён и слишком долго служил роду Аматерас, чтобы бояться драконьего рыка.

— Восстановленная связь Истинной пары, — объясняет он, постукивая пальцем по звезде на рисунке, — это не просто магический контракт. Это трёхлучевой канал: душа — душа — божественная искра. Лично ваша, генерал, искра — это Первородный Огонь, кровь основателей династии. А ваша любовь к госпоже… простите мне вольность… это единственная сила, которую Хаос не может повторить или подделать.

Я чувствую, как его пальцы на моей пояснице чуть сжимаются. Сквозь ткань платья мне передаётся сухой жар его ладони.

— Если вы, генерал, отдадите своё семя носительнице вашей Истинной метки… — продолжает Люциус, и его голос звучит буднично, словно он обсуждает погоду, — то симбиот в её утробе завершит формирование не как Пожиратель Драконов, а как Хранитель Врат. Ваш Огонь заполнит пустоту, её душа придаст форму, а связь Истинных станет каркасом. Это будет не её ребёнок и не дитя Лиран, и даже не просто ваш наследник. Это будет частичка души Айлин, сплетенная с вашей кровью и силой, которой не было в этом мире никогда прежде.

В комнате повисает тишина. Такая глубокая, что слышно, как стекает воск по свече в углу.

Я смотрю на Рагнара. Он смотрит на меня.

— Но мой Огонь убивал наши надежды, едва они успевали зародиться, выжигал их, — произносит он, и его голос звучит как треснувший колокол. — Ты говоришь, что теперь Огонь не убьёт, а создаст?

Люциус качает головой, а на лице старого мага появляется что-то похожее на отеческую грусть.

— Как раз именно оболочка из Хаоса внутри Айлин теперь сможет выдержать ваш Огонь. А раньше это было невозможно, потому что ваш Огонь стал слишком мощным из-за угрозы Печати. Такого проклятие крови Аматерас.

Рагнар сомневается.

— Ты уверен, магистр?

— Этот сосуд пуст, — повторяет Люциус, и его голос обретает твёрдость. — Ему нужен ваш Огонь как дыхание. Как воздух. Как первая искра жизни. Он не будет сгорать. Он будет разгораться.

Я пристально смотрю на мужа.

Он стоит у стола, опустив голову. Его пальцы стискивают край столешницы, и дерево под ними слегка дымится. Дракон в нём рвётся наружу. Я всегда чувствую напряжение его зверя.

— Если связь дрогнет, — произносит магистр Люциус, — если хоть один из вас усомнится… Тогда сосуд наполнится Хаосом. И это будет конец. Но я не вижу в этом проблемы. Вы двое прошли через казнь, воскрешение, ложь, заговор, а теперь стоите в одной комнате и боитесь одного и того же: потерять друг друга. Связь не дрогнет.

Старый маг отходит к окну, давая нам пространство.

Рагнар наконец поднимает взгляд. Его глаза — чистого расплавленного золота, без белков — смотрят на меня так, словно видят впервые.

И я понимаю, что он боится. Не за себя. За меня. За то, что его сила, его проклятая сила снова причинит мне боль.

— Айлин, — говорит он, и моё имя, моё настоящее имя из его уст звучит как молитва.

— Вы должны понимать, — вклинивается магистр Люциус, и его голос возвращает нас с небес на землю, хоть и не до конца. — Это не одна ночь. Плод нужно питать вашим единством, вашим Огнём и вашей душой до самых родов. Снова и снова. Только так Хранитель наберёт силу.

В его словах нет ни капли смущения, лишь констатация магического факта. Но для нас это звучит не как инструкция, а как благословение. Снова и снова. Вместе. Я смотрю на Рагнара, и вижу в его золотых глазах отражение своей собственной, рвущейся наружу радости.

— Я всегда мечтала о ребёнке от тебя. О маленьком человеке с твоей улыбкой, твоей силой и твоим проклятым упрямством. Если есть шанс… если есть хоть один шанс дать жизнь нашему малышу, а не чудовищу… я пройду через это. С тобой.

Он выдыхает. И стена из его страха за меня рушится.

— Это будет наш сын, — произносит он, и голос его вибрирует от сдерживаемых чувств. — Наш.

Подслеповатые глаза магистра светятся, а на его лице сияет вежливая, понимающая полуулыбка.

— Я бы советовал начать немедленно, — роняет он. — Плод растёт. Каждая ночь промедления — риск, что пустота начнёт заполняться чем-то извне.

Рагнар берёт моё лицо в ладони. Его руки крупные, шероховатые, ладони воина, который держал меч и пламя, и который теперь держит самое хрупкое, что у него есть. Он наклоняется и упирается лбом в мой лоб.

— Ты готова? — спрашивает он тихо, и я чувствую его дыхание на своих губах.

С ним. Только с ним я когда-либо была готова. С того самого дня, как он укутал меня в пропахший дымом плащ на пепелище Севера и сказал: «Ты едешь со мной».

— С тобой — да, — отвечаю я.

И в тот же миг мир вокруг переворачивается. Это Рагнар не даёт мне сделать и шага. Одним властным, плавным движением Рагнар подхватывает меня на руки, прижимая к своей груди так крепко, что я слышу, как гулко бьётся его сердце. Или это моё?

— Тогда идём, — рычит он, и это не вопрос. Это приказ, обещание и молитва в одном слове.

Он несёт меня из приёмной, сквозь гулкие коридоры, и мне плевать на старого мага, оставшегося за спиной, плевать на стражу, что провожает нас ошарашенными взглядами.

Сейчас для меня существуют только его руки, только запах дыма и стали, который я так люблю, только жар от его кожи. Мне не просто жарко, я горю.

Каждая клеточка тела вибрирует в предвкушении, в исступлении, в бесконечном счастье от того, что он здесь, он жив, он мой.

И он несёт меня не просто спасать мир. А создавать его заново. В его покоях. Прямо сейчас.