Глава 34

— Тогда отпусти, — шепчу я в ответ.

Но Драгон делает то, чего я никак не ожидаю. Его пальцы нежно обхватывают мою руку, поднимая ее выше, и вдруг… вдруг его губы обхватывают мой порезанный палец.

Святые небеса! Что он делает⁈

Делаю рваный вдох, когда горячий язык Драгона касается ранки, и острый укол боли мгновенно сменяется теплом, разливающимся по всей руке.

Застыв, я не в силах пошевелиться, не в силах даже вздохнуть.

Глаза мужа, черные как бездна, не отрываются от моих. В них пламя — настоящее, драконье пламя — и что-то еще. Что-то, что он отчаянно пытается скрыть за яростью и холодностью.

Драгон продолжает держать мой палец во рту, и я чувствую, как его магия проникает в меня через кровь — древняя, мощная сила драконов, заживляющая раны.

Никогда ранее он так не делал. Никогда…

Ужас!

Мое сердце стучит так громко, что, кажется, вся деревня должна слышать его удары. Жар от прикосновения мужа распространяется дальше, поднимаясь по руке к плечу, шее, заливая щеки румянцем.

Дыхание Драгона становится тяжелее, глубже, зрачки мужа расширяются еще сильнее, почти полностью поглощая радужку.

А еще я чувствую его сдерживаемую силу — дракон внутри него рвется наружу, требуя… чего?

Время останавливается. Или мне так кажется. Его губы на моем пальце, взгляд Драгона — глубокий, темный, почти нечитаемый — и эта странная, невыносимая близость между нами.

Вдруг со двора доносится громкий рев Ксара — протяжный, требовательный. Словно дракарион почувствовал что-то.

Драгон вздрагивает и резко отстраняется, выпуская мой палец. Но что я вижу? Муж выглядит так, будто только что очнулся от транса и сам не понимает, что делал.

— Твоя ящерица ревнует, — бросает он, отступая на шаг. Его голос звучит хрипло, слишком грубо. — Наверное, почуял запах твоей крови.

Кровь, точно.

Я смотрю на свой палец — порез полностью зажил, оставив лишь тонкую розовую линию.

— Спасибо, — говорю я, потому что не знаю, что еще сказать.

Драгон отворачивается, проводит рукой по волосам — жест, который я помню с первых дней нашего знакомства. Он всегда так делал, когда нервничал или был чем-то недоволен.

— Не за что, — отрезает он. — Просто не хочу, чтобы ты истекла кровью на моих глазах. Это… неприятно смотреть.

Дракон напряжен, и это трудно не заметить.

— Неприятно? — переспрашиваю я. — А мне показалось…

— Тебе показалось, — обрывает он, резко разворачиваясь. — Слюна драконов обладает заживляющими свойствами. Это просто… инстинкт.

— Инстинкт, — повторяю я, не сводя с него глаз.

Он отводит взгляд первым — и это почти победа. Драгон Роквелл никогда не отводит взгляд первым.

— Да, инстинкт, — рычит он. — Не приписывай моим действиям другие мотивы.

Он делает еще один шаг назад, упираясь поясницей в стол. Рагу, которое я разогрела, все еще стоит нетронутым.

— Тогда впредь держи свои инстинкты при себе! — холодно бросаю я. Затем перевожу взгляд на нетронутую еду, говорю. — Ешь, а то остынет.

Не дожидаясь реакции мужа, я выхожу из кухни.

Ксар волнуется, и чтобы успокоить друга, я отправляю по нашей связи теплую волну. Сообщая, что со мной все хорошо.

Дракарион успокаивается, а я поднимаюсь в спальню к Райгару.

Дракон выглядит лучше, чем я ожидала. Его дыхание ровное и глубокое, кожа приобрела здоровый оттенок, а не тот пугающий пепельный, что был раньше.

Раны на его теле затянулись тонкой пленкой новой кожи — следствие мощной драконьей регенерации.

Но несмотря на улучшения, он все еще слаб. Я вижу это по напряженным мышцам шеи, словно даже во сне он готов к атаке.

Убедившись, что с Райгаром все в порядке, я тихо выхожу из комнаты и направляюсь дальше по коридору — в родительские покои.

Не выгонять же раненого из собственной комнаты, а мне же нужно где-то спать.

А Драгон…

А он пусть сам думает, где ему лечь. Я его не приглашала в гости. Так что извольте, вот такая я гостеприимная.

Комната встречает меня знакомым запахом маминых духов — легким ароматом горной лаванды и меда. Как они могут сохраняться столько времени?

Я провожу рукой по покрывалу кровати — темно-синему, с серебряной вышивкой созвездий. Мама любила звезды. Говорила, что они помогают находить дорогу домой даже в самую темную ночь.

Горло сжимает так, что тяжело дышать. Я так скучаю по ним… Так скучаю, что иногда физически больно дышать.

Но сейчас не время для слабости. Слишком много всего навалилось. Мне нужно собраться с мыслями, разработать план.

Завтра.

Завтра я расскажу Драгону о метке. Пусть знает, какую петлю затянули на моей шее. А сегодня… сегодня я просто не могу больше воевать. Ни с ним, ни с собой.

Я подхожу к маминому туалетному столику. Здесь все как раньше — расческа с серебряной ручкой, шкатулка для украшений, маленькое хрустальное зеркальце. Взяв его в руки, я вспоминаю как мама учила меня заплетать косы, глядя в это самое зеркало.

С тяжелым вздохом я перехожу к папиному рабочему столу. Он любил работать и любоваться мамой.

Массивный, из темного дерева, с резными узорами по краям — этот стол всегда казался мне воплощением силы и надежности. Как и сам папа.

Я провожу пальцами по столешнице, открываю верхний ящик. Внутри — аккуратно сложенные перья для письма, чернильница. Все такое… упорядоченное. Папа всегда любил порядок.

Второй ящик — старые записи, расчеты, какие-то чертежи. Третий — книги учета, небольшой кинжал для бумаг.

Я прикасаюсь к резьбе на углу стола — изящный узор из переплетенных дубовых листьев. Папа говорил, что дуб — символ силы и защиты. Он всегда хотел защитить нас…

Внезапно под моими пальцами что-то щелкает. Звук такой тихий, что я вообще не уверена, что слышала его. Но затем — движение. Одна из деревянных панелей на боковой стороне стола чуть сдвигается.

Сердце замирает. Я осторожно подцепляю панель и тяну. Она поддается, открывая узкое пространство — потайной ящик, о котором я никогда не знала.

Внутри лежит единственный предмет — книга в черном кожаном переплете без каких-либо опознавательных знаков или названия.

Дрожащими пальцами я достаю ее и открываю первую страницу.

Почерк отца, размашистый и твердый, выводит слова, от которых у меня перехватывает дыхание

— Не может быть…