20. Другая правда

— Зачем ты ее сюда притащил?

Теофас разворошил солнечную копну волос, с ненавистью глядя в зеркало. Зеркало пришлось поставить, когда он настолько сроднился с тьмой, что перестал ее чувствовать. Злость, ярость, приступы агрессии казались его собственными, но вот зеркало… зеркало всегда показывало правду: черную радужку глаз, искалеченные нити магических жил под кожей.

Но сейчас он видел только собственное лицо, вызывавшее в нем прилив паники и бессилия. Мать была права, он родился на беду.

— Твоя красота — лишь редкий камень в коллекции достойной драниры. В лучшем случае. В худшем случае она принесет Империи беду, а сын императора должен нести благо, Теофас.

Его мать никогда не читала нотаций. Не жаловалась, не просила, не приказывала. Она просто давала инструкции. Быть быстрее, сильнее, лучше, еще лучше, лучше, чем первые из первых.

И он соответствовал. Бился на мечах достойно имени Таш, проигрывая только лишь опытным рыцарям, превосходящих его возрастом, владел тремя базовыми языками, и к семи годам достиг уровня Академии, всем нравился, но ни с кем не был близок, как предписывал этикет. Ему поочередно покорились придворные науки, и его детское мнение, случалось, принимали в расчет убеленные сединами советники.

Но мать была недовольна. Даже когда ликующий нир Шелен выявил в нем редчайший двойной дар.

— Это не достижения, — именно в день, когда был обозначен его дар, она впервые позволила раздражению вырваться наружу. — Это стартовый капитал. Это норма для любого императора! Все, чего ты добился до этой секунды, это лишь с трудом дополз до нулевой отметки, но пора уже сделать шаг в будущее и заработать что-то собственным трудом.

Это было больно, но справедливо. Сын императора не мог позволить себе наслаждаться преимуществом, которые дали ему древние драконьи гены.

Теофас понял раздражение матери правильно. Он должен был покорить магию и подчинить потоки, бегущие по его телу. Нир Шелен мягко, но твердо запретил ему применять магию до десятилетнего возраста, но впервые Теофас его ослушался. Тайными ходами пробирался он в отцовскую библиотеку и читал, пробовал, жег ладони потоком, пока тот не сделался в его руках послушным, как воск.

Отец, когда узнал, сначала высек его за то, что тот рисковал жизнью, а после взялся показывать каждому министру, словно Теофас и впрямь был самым драгоценным камнем в его сокровищнице. Его пламя было таким же редким и солнечным, как его волосы.

А мать расстроилась. Впервые за все семь лет его жизни, она посадила Теофаса рядом и, опустившись на колени, мягко сказала:

— Ты очень глупо рисковал, малыш. Нет смысла стремиться к недостижимому, тебе не хватает… чего-то.

Теофас не знал, чего ему не хватает, но, когда на празднике зимы появилась Эльене, он вдруг отчетливо понял, что не хватает именно ее.

К сожалению, мать не разделяла его мнения.

— Слабая, — обронила она однажды. — К тому же иномирянка. Знаешь же, какие слухи ходят о них, темная магия дается им легче легкого. Ритуалисты быстро задурят ей голову, а через нее доберутся и до тебя. Эта девочка — лишний балласт, постарайся не привязываться к ней.

Впервые в жизни он возразил матери, заикаясь от собственной смелости.

— Но ей всего семь… Взять иномирянку в семью почетно и правильно, отец говорил…

— Трусиха и сладкоежка, возится с котами, как безродная вея, ревет ночами, не справляется с нагрузкой, — тут же взвилась мать. С каждым годом она все меньше ладила с отцом, и оспаривала любое его слово. — Девчонка потянет тебя на дно, Теофас! Очнись, я подберу для тебя чистокровную дракониру с достойным пламенем!

Он видел Эльене другой. Внимательной, одаренной, воздушной, как ее любимый кремовый десерт, с добрым и веселым нравом. Даже не будь она ему истинной, его взгляд не прошел бы мимо.

Теофас мучался целый месяц, прежде чем решился спросить совета отца, прекрасно понимая, как разозлиться мать. К сожалению, риск не оправдал себя, отец посмеялся и сказал, что значение истинной связи преувеличено.

— Это низшая, животная связь, — бессвязно шептал отец, пытаясь устроить Теофаса на колене, как ребенка, хотя ему было уже почти восемь. — И без нее можно жить, мой мальчик…

Приходилось отворачиваться от слюнявых поцелуев и винного амбре, от которого пьянел даже хищный дворцовый кот. Отец каждый вечер уходил из дворца и пил, и знался с порочными женщинами, проигрывал в вист драконьи сокровища, добытые золотой кровью дракониров их рода.

После того дня мать не разговаривала с ним полгода, и Теофасу дорого обошлось примирение. Тогда еще рядом был Клавис, придумавший на пару с Рейнхардом забраться в гномьи владения за редким камнем, который за чистоту называли слезой дракона.

Слеза так восхитила мать, что та впервые в жизни разделила с ним ужин и ласково сказала:

— Есть один способ сделать из гадкого капризного мальчишки достойного драконира, который сможет получить и венец, и любимую… Но, если снова проболтаешься отцу, и думать забудь называть меня матерью.

Вот тогда-то его жизнь и превратилось в ад.

Самое странное, что половина дней, прошедших в пытке стать «достойным дракониром» выпала из памяти, хотя, казалось, их выжгли у него на спине кнутом, свитым из драконьего потока. А то, что сохранилось, возвращалось к нему ночь за ночью, выворачивая грудь в сухом крике. Много раз он собирался все бросить и вернуться в прошлую жизнь без боли, но…

Мать приняла Эльене. Малышку Люче, как называли ее родители и брат. Помогала ей в делах, лично подбирала обучение, приглашала на вечерние чаепития — честь, которой его самого не удостоили ни разу.

Вот только Люче росла и менялась, и через несколько лет их отношения безнадежно запутались. Иногда он ловил на себе брезгливые взгляды Истинной, которая со скучным лицом прислуживала ему за столом, а после бежала к Целесу со своими детскими жалобами. Любовь и ненависть к ней смешались в суп, он хлебал его за обедом, пил до дна вместе со стаканом воды на тренировке, нырял в него с головой, как в лесное озеро. Но подойти не мог. Около Люче вечно суетились фрейлины с насмешливыми лицами, внимательно провожая его взглядами. Им не давали остаться наедине, контролируя каждое сказанное слово, каждый взгляд.

— Какой стыд, Ваше высочество! Она же совсем юная, вы должны подождать… — говорили она каждый раз, когда он приближался к ее покоям, придавая его приходу какой-то иной, грязный смысл. — Ах, дайте ее магии повзрослеть, а для вас… есть иные забавы.

Он бесился, сжимал кулаки и уходил, пока эти иные забавы не зажали его в темном углу.

Отец пил и отмахивался. Мать поджимала губы, в ее взгляде читалось «я тебя предупреждала». К тому моменту она неожиданно обратила свое внимание на младшую дочь, которую до этой секунды от козявки не отличала.

А он продолжал тренировки, которые каждый день заканчивались кровью, давно забыв ради чего он это делает. Пока не столкнулся в библиотеке с Лилен, своей незаконнорожденной старшей сестрой. Ходили слухи, что тот взял императрицу замуж уже вместе с трехлетней дочерью, а дочь-то оказалась прижита от другого драконира. Отец Лилен избегал, мать откровенно не любила, а Теофас видел ее от силы раз десять.

— Брысь отсюда, — его накрывало болью и полуобморочной темнотой, а учитель говорил, что теневой воин не оставляет в живых свидетелей своей слабости. Но не убивать же ему сестру?

— Сам проваливай!

Он не ожидал отпора от тихой, как мышь, сестры, и буквально онемел от удивления. Эта тощая, некрасивая немочь еще и разговаривает?!

— Чего уставился, гений? — желчно продолжила Лилен. — Думаешь, ты меня чем-то лучше?

— Ну да, считаю, — совершенно искренне заметил Теофас, даже протрезвевший от боли на несколько секунд.

Бунт старшей сестрицы вызывал почти академический интерес. Он бы и рассмеялся, если бы не сломанные ребра. Неужто постигла свое положение изгоя императорской семьи и наконец взбрыкнула?

— Ну и зря, — она вдруг резко успокоилась. — Если так подумать, мое положение куда лучше твоего. Меня тоже не любят, но хотя бы не заставляют убивать своих рыцарей и не избивают каждый день до полусмерти.

Почему-то из пламенного спича сестрицы он запомнил только «меня тоже не любят», и автоматически принял защитную позицию.

— Что ты понимаешь, моль бескрылая. Это тренировка. Если я проиграю, то какой из меня император?

Лилен вдруг перегнулась через узкий черного дерева стол и наклонилась к нему.

— Это потому, что успеваешь регенерировать за ночь, а что будет, если ты не успеешь? Я слышала на теневых тренировках с плаца живым уходит только один. Думаешь, мамуля расплачется, если тебя убьют?

Разозленная Лилен, швырнув книгу на полку, выскочила из библиотеки, а он так и остался стоять, глядя ей вслед. Она была права. Мать не расплачется. Мать, отправляя его на смертельную тренировку, не желает ему ни зла, ни добра, она просто… делает из него императора, ибо таков ее долг.

Кует из него чудовище, похожее на отца. Наверное, когда он вырастет, тоже будет пить, чтобы заглушить ужас воспоминаний, будет мучить маленькую сероглазую Люче, и убивать без разбору неугодных чинуш.

Правда, начал он с конца списка, но да ничего, главное, начало положено.

— Вашвиль не сможет ничем помочь, ее дар на удивление скуден для иномирянки, — Рейнхард шумно развернул кресло, выдергивая его из глубин памяти.

Теофас потер виски, отгоняя непрошеные воспоминания, и неохотно ответил:

— Но она справляется. Все эти четыре года…

— Она замедляла процесс, — отрезай Рей. — Спасибо ей за это. Она получила плату большую, чем могла рассчитывать.

— Эльене разорвала нашу связь, теперь в ней нет смысла.

Фраза далась ему с видимым трудом. Сначала, когда он понял, куда ушел Рейнхард, он впал в ярость, но смерть Дира его немного смягчила. Маленький гаденыш намертво впился в бюджет, и легальной возможности убрать его не было, уж больно тот нравился матери. А вот так, под видом неконтролируемого приступа гнева можно было принести немалую пользу Империи.

— Принцесса Эльене тоже наполовину иномирянка, и я не слепой. Она ведь использовала темную магию, чтобы расторгнуть связь истинных?

— Использовала, — легко согласился Теофас. — И что? Связь разорвана, я больше не чувствую ее.

Эль оказалась права, он был ей благодарен за разрыв связи. Смешно вспоминать ночи, когда он ненавидел ее за это. Это были эмоции незрелого дракона, не загнавшего желанную добычу, несмотря на статус и деньги.

Смерть всегда была к нему близка, но еще никогда он не осознавал так явно, что на этот раз отец-дракон его окончательно оставил и скоро повенчает со своим пламенем. Суета в бессмысленной попытке спасти его уже не вызывала ни боли, ни надежды, она вызывала улыбку. Неужели неясно, что темноты в нем слишком много? Помощь баронессы была сродни попытке вычерпать море чайной ложкой, а амулеты Клео разлетались меньше, чем за сутки.

— Возьми трон, — сказан он тихо. — Рей, мне больше некому оставить будущее Вальтарты.

— Нет, — Рей умел быть ледяным, когда хотел. — Сам мучайся, а у меня в планах дети и кошки, я слишком старый для коронации.

— А я слишком темномагический, — расхохотался Теофас, запрокинув голову, хотя головная боль усилилась до пронзительной рези. — А скоро буду еще и слишком мертвый. А что до Эль… Ты напрасно ее сюда притащил, нужно было оставить ее в Ленхарде.

— Прекрати, — отрубил Рейнхард. — Она все еще твоя жена, ты не можешь говорить о ней в таком тоне.

Милая умненькая Эль подкупила и Рейнхарда, приглянувшись тому даже в чужой образине и с подозрением на криминал в четырех томах.

Нет, оставлять трон Рейнхарду нельзя, слишком он прямолинеен. А в Вальтарте прямыми были только атаки, все остальное вилось и ветвилось, особенно взаимоотношения между высокорожденными драконами и их кланами.

Вот он, в отличие от Рея, один из самых сильных игроков на политическом поле, он бы сумел создать желанное государство. Просто не успел. Невидимые «они» добрались до него первыми. Теофас не выдержал, хмыкнул, а после и вовсе рассмеялся во весь голос. Неведомые враги — ритуалисты или маги — уделали его вместе с матерью, как они не береглись. Ну разве не забавно?

От хохота выступили слезы и потемнело в глазах, и спустя минуту он обнаружил, что лежит на софе с какой-то мокрой тряпкой на лбу. За окном было совсем темно, хотя он точно помнил, что разговаривал с Реем только что и за окном было утром.

Чьи-то нежные прикосновения привели его в себя, но едва Теофас приподнялся, Эльене решительно толкнула его в грудь, укладывая обратно.

— Лежите, Ваше Величество, я сменю компресс и станет немного легче.

Она внимательно, как делала все на свете, свернула бинты, промокнув их в какую-то зеленоватую гадость, и шмякнула ему на лоб. Теофас смотрел, не отрываясь.

Раньше у нее дрожали руки, когда она была вынуждена случайно его коснуться, глаза темнели, билась жилка на горле. Его дракон с ума сходил, когда видел, что Люче его желает…

Теперь у нее ничего не дрожало, а взгляд резал холодом.

— Эй, разве ты не должна поцеловать меня, как дорогого супруга?

Эль наградила его прохладной усмешкой, от которой сладко екнуло в груди. Не любовь, жажда, примитивная жажда истинной, о которой говорил отец.

— Мы вроде бы развелись, Ваше Величество.

— Не совсем… — внимательно взглянул из-под ресниц на Эль.

Обеспокоена, но пока не верит. Им — ему и его дракону — не понравилась откровенная холодность Эльене, хотелось закричать, толкнуть в постель, разрывая длинные юбки, разбудить эту куклу от гробового сна. Заставить любить его снова.

Именно таким должно быть положение дел: истинная любит своего дракона до умопомрачения, рожает детей, преклоняется и молчит, дракон же взамен дает защиту и золото. Но не сердце.

— В брачной вязи двенадцать рун, из которых я разбил только шесть.

— Что?! — напряглась, как струна.

Вот чему она удивляется, они же посещали одну и ту же библиотеку, он сам выдал ей ключ от запретного хранилища. Или действительно не знает?

— Эль, истинные не разводятся. Это их убьет.

Сквозь холодок ее волшебных туманно-серых глаз пробилась первая растерянность, и мгновенно погасла.

— В брачной вязи двенадцать рун, из которых я разбил только шесть, а после… восстановил их. Той ночью, в Ленхарде. Помнишь?

Помнит. В груди проходится сладкой полузабытой дрожью — она помнит, она никогда не забывала. Она только обманывала нас холодом слов и зимним ледком в глазах…

Опрокинуть ее на белый ворс ковра, сжимать до синяков плечи, ласкать рот, запечатывая дыхание и жестоко подавляя сопротивление, восстанавливать право первой ночи супруга здесь, в Семидворье. Заставить стать снова его истинной: выгодной ему, кроткой, послушной, как пес на поводке.

Даже если она будет молить о пощаде или сопротивляться, или… разобьет о его голову вазон с засохшей дребедой, которую мать трогательно называет икебаной. Баронесса, раздери ее ифриты, научила.

Теофас с ужасом приподнялся над бледной опрокинутой Эль, сжимавшей в руке осколок вазона. Глупая, разве эта смешная угроза остановит взявшего полную власть императора? Безумным взглядом он обвел разгромленный кабинет, выглядевший, как поле боя: содранная штора, истлевший ковер, стол, на котором остались борозды от драконьих когтей. Вытянувшаяся под ним Эль, притягательно-сладкая, воздушная, беленькая, как сахар. Хотелось взять ее прямо здесь, выпивая с губ стоны боли… Принудить. Заставить.

Он с трудом расцепил руки и прохрипел:

— Беги, — а когда она непонимающе хлопнула глазами, заорал: — Беги!

К счастью, Эль была умнее баронессы, и вывернувшись из полураскрытой хватки, рванула к двери. Только великий дракон знал, каких усилий требовало остановить древний, вписанный в драконьи гены инстинкт, требующий догнать и… присвоить.

***

Из кабинета я вылетела, словно за мной гналась армия ифритов во главе с императрицей.

Кабинет был буквально завернут в защитные руны, а по периметру центрально коридора через каждый шаг стояли гвардейцы. Некоторые из них должны быть еще помнили меня — отдавали честь, склоняя голову, и отступали в сторону. Некоторые прятали глаза, некоторые с ужасом смотрели на темноту, выползающую в дверные щели.

Меня поймала за руку Рейнхард.

— Ваше… вейра Эльене, что произошло?

Злость на Рейнхарда утихла. Когда он нашел меня в нише с братом и уговорил пройти в кабинет Теофаса, предполагалось, что я смогу рассмотреть клубящуюся в нем темноту и хотя бы понять ее происхождение. А после вышел за лекарем. Бросил меня одну наедине с венценосным психом.

Я с трудом остановилась, поправляя оторванный рукав платья. Эмоции, который накатывали бурей при виде Теофаса, словно выключились, стоило мне выйти из зоны его взгляда. Нет, надо поскорее заканчивать свои дела при дворе и уезжать. Помнить о главном: титул, деньги, поместье. Бежать отсюда с ветерком. Возьму брата, Инес и поминай как звали.

А брак… Ну мы же почти разорвали его в первый раз. Теофас может сколько угодно говорить, что истинные умирают при разводе, но мы вполне успешно разбили шесть первых рун и выжили. На нем так и вовсе не осталось ни царапины.

Мы прошли в малую залу при кабинете императора, буквально искрящуюся от артефактов всех видом и плетений. Здесь нас не подслушают. Кажется, именно здесь Теофас предпочитал проводить встречи с баронессой, если уж никто не застал его в откровенно компрометирующей ситуации. Иначе магические снимки императорского грехопадения облетели бы всю Вальтарту.

Императрице, к примеру, повезло меньше. Ее супруга голым не видели только коровы, да и то, только потому что у них плохое зрение. А так, каждая крестьянка, набравшая монет на столичный вестник, могла разглядеть императора в первозданном, так сказать, виде.

— Неважно, вейр Винзо, — я присела в кресло, жестом предлагая Рейнхарду присоединиться. — Расскажите мне все, с самого начала.

Дорогие читатели! Большое спасибо за ваши звезды, комментарии и награды! Это очень-очень приятно и мотивирует писать лучше ))