Глава 22. Расстрига окаянная

Мне уже доводилось видеть смерть. Грудная клетка, в которой не бьётся сердце, замирает и становится какой-то впалой, что ли…

Костя лежал на ступеньках побелевший, будто из него выкачали всю кровь. А я стояла в ступоре и не знала, что делать. Как помочь?

Может быть, Костя умер? Может быть, он был прав, что смерть ходит где-то рядом, и на этот раз она вместо меня забрала его? Стало быть, злой рок существует?

И не говорите мне, что это глупости, пока сами не побывали в подобной ситуации. Человек в момент надлома готов поверить во что угодно.

Я сказала Косте, что больше не хочу его знать, а всё вышло слишком буквально. Нет более прочного способа уйти из жизни дорогого тебе человека, чем смерть.

Если Костя умрёт, что станет со мной? Я много раз представляла себе, как мы с ним ругаемся и выясняем отношения, но чтобы он исчез навсегда — нет.

Такая вот любовь-расстрига. Вроде и простить не могу, но всё ещё люблю. А времени на обиды нет! Если Кости не станет, мы так и не поговорим, не помиримся. Не станет ещё одного человека, который меня любил и которого любила я.

«Боженька, пожалуйста! Пусть он будет жив! Только пусть выживет… Я не готова его потерять», — мысленно взмолилась я.

В ответ мне послышался только гул пустого коридора и чьи-то торопливые шаги снизу…

Это торопился на пару Костя Сергеев, мой одногруппник.

— Умоляю, помоги! Ему стало плохо… — сдавленно проблеяла я.

Парень бросился к лежащему на ступеньках Косте, на ходу крикнув мне:

— Звони в скорую! Быстро!

Дрожащими вспотевшими пальцами я трижды промахивалась мимо нужных кнопок, но всё-таки дозвонилась до скорой.

Костя Сергеев, не оглядываясь на меня и ни на что не отвлекаясь, делал Косте непрямой массаж сердца и искусственное дыхание до самого приезда скорой.

Я, заметив у крыльца белую машину с красной полоской, побежала вниз встречать медиков, чтобы показать им дорогу.

Лишь бы успеть…

Костю погрузили на носилки. В больницу я поехала с ним.

Пока врачи колдовали над Костиным телом и бросались страшными фразами типа «пульса нет», «зрачки не реагируют», я вела переговоры сама с собой.

А что если вселенная услышала мои слова о том, что я ни за что больше не буду с Костей, и решила отнять его у меня? И как теперь забрать все эти сказанные в сердцах слова обратно? Раз Костя так нужен мне живым, готова ли я простить его прямо сейчас?

«Я люблю Костю. Верните его, пожалуйста…» — обратилась я к создателю и целой вселенной.

Перед лицом смерти обиды померкли. Я держала Костю за руку, прохладную, словно он замёрз на морозе, и плакала.

Сегодня я получила от жизни жестокий урок, что нельзя разбрасываться громкими острыми словами.

Кажется, кто-то из поэтов говорил, что словом можно убить. Уж теперь-то я знаю: да, можно.

— Вы родственница? — поинтересовались у меня.

— Жена, — еле ворочая окостеневшим языком, ответила я.

Машина мчалась, включив сирену, и за всю дорогу не притормозила ни разу.

Судя по тому, что на Костю навесили каких-то трубок и проводили над ним малопонятные мне манипуляции, шанс, что он выкарабкается, был.

А по прибытии Костю на каталке увезли куда-то, куда посетителям путь закрыт.

Всё, что мне оставалось, — это ждать новостей в холле больницы.

Я следила взглядом за снующими туда-сюда медиками, не очень-то надеясь, что о состоянии Кости мне сообщат быстро.

Светлане Изверговне я звонить не стала. Вообще никому не звонила и ничего не сообщала. Ибо вестником смерти быть как-то не моё, а если Костя оклемается, то сам разберётся.

Врач вышел и обвёл взглядом ожидающих.

— С Зориным кто? — спросил он.

— Я! — подняла я руку, как школьница.

По-дурацки, блин… Да неважно. Сейчас мне скажут про Костю. Но почему так быстро? Его же только пять минут назад увезли. Или десять минут…

— Откачали, — коротко сообщил врач. — Нужны его полис, паспорт и вещи для больницы.

— Я привезу, — пообещала я, но вместо того, чтобы радостно бежать исполнять поручение, села обратно на стул и заревела.

«Живой! Живой!» — вопило моё девичье сознание. С души свалилась массивная бетонная плита, будущее перестало видеться в мрачных тонах, розовыми гвоздиками посыпались мечты о счастливой любви…

Пора бежать за губозакатывательной машинкой и опускателем с небес. Ибо так можно и размечтаться.

Со всеми дорогами я промоталась по городу до вечера.

Холод помог мне вернуть мозги на место и выключить мечтательную дурёху.

У Кости дома я собрала в сумку всё необходимое: документы, зарядку для телефона, футболку, спортивки, резиновые тапки, носки, трусы…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Вот, знаете, это странно — рыться в нижнем белье человека, с которым мы расстались. Трогать семейники с пуговками посередине…

«Расстегни пуговки», — нашёптывал мне мятежный дух.

Нет, ну это ни в какие ворота! У нас тут, понимаешь ли, драма, а я о пакостях думаю… Пуговки вот расстёгиваю.

Трусы. Скомканные как попало, перемешанные с носками, что для Кости совершенно нехарактерно. Остальная одежда примерно в таком же виде: измятая, местами несвежая, местами расползающаяся по швам.

Дома грязно и тяжёлый затхлый запах.

Это совершенно не тот Костя, к которому я когда-то залезла в форточку.

Неужели это всё моими стараниями? Ох…

Вечером, когда я привезла вещи, меня к Косте не пустили, да я и не рвалась.

О чём нам говорить? Я ещё не придумала, что скажу ему. В голове царит хаос, мысли не складываются. Неподходящий момент для разговора.

На стойке дежурного, куда я сдавала вещи, мне сообщили, что Костя пришёл в себя, и его состояние стабильно. И всё.

Засыпать, зная, что Костя жив, мне будет проще. Наверное. Во всяком случае, плакать ночью я буду без скорби, а просто от переизбытка эмоций.

***

Днём после пар я помчалась в больницу.

Ночь выдалась бессонной. Мой мозг решил, что пора поговорить с Костей и поставить все точки над «и», поэтому я до утра репетировала свои реплики.

И вот, моя голова, работающая из-за недосыпа в аварийном режиме, неслась навстречу приключениям (пока не забыла реплики).

Волнительно, однако.

И я бы с облегчением вздохнула, если бы Костю забрали на процедуры или ещё куда, но меня беспрепятственно пустили к нему.

Я постучалась и вошла.

В палате стояло две койки, одна из которых была смята, но тоже пустовала. Судя по разложенным на тумбочке знакомым вещам, палатой я не ошиблась.

Вдруг из душа вышел Костя в одном полотенце на бёдрах.

— Наташа? — удивился он и встал на месте.

— Привет, — нехарактерно застенчиво сказала я. — Рада, что тебе лучше.

— Спасибо, что привезла мои вещи. Мне придётся наблюдаться здесь неделю.

— Понятно, — кивнула я, растерявшись.

Ни одна из заученных реплик не подходила в качестве ответа. Засада…

— Послушай, мне жаль, что всё так вышло, — сказал Костя. — Я больше не буду тебя преследовать. Я всё понимаю и не стану убиваться и делать новые глупости. Попробую жить дальше.

Что угодно ожидала я услышать, но не прощальные слова.

Чёртова любовь-расстрига!

Ноги отказались топать прочь. В носу засвербело, предвещая мокрые обстоятельства. В горле образовался ком. Вот оно, сейчас начнётся…

Всхлип.

— Наташа? — Костя отмер и рывком преодолел разделявшее нас расстояние. — Наташа, скажи, ты всё ещё любишь меня? — вопрос в лоб.

— Угу, — только и смогла ответить я.

— Маленькая моя, иди ко мне… — прошептал он мне в губы и поцеловал.

Это был очень мокрый поцелуй.

А следом за истерикой наступило оно: желание. Всё моё тело превратилось в одну сплошную эрогенную зону. К чему ни прикоснись — горит.

Костя, не переставая целовать, увлёк меня в ванную комнату.

— Боже, как я по тебе скучал… — шептал он, не отрываясь от моих губ.

— А-а… тебе же нельзя… А вдруг придут? — пробился сквозь густой туман возбуждения голов рассудка.

— Мне всё можно. Это отдельная палата. Ни о чём не думай. Я так хочу тебя…

Костя торопливо развернул меня спиной к себе и стянул мои джинсы. Полотенце с его бёдер слетело ещё где-то на пороге ванной.

Наш самый первый секс был не таким волнительным и чувственным, как этот. Крышу нам обоим снесло ураганом, и мы совокуплялись жадно и торопливо, как кролики.

Я вцепилась одной рукой в белую, но шаткую раковину, а другая моя ладонь упёрлась в стену. Рядом висело зеркало, и я видела в нём край своего распалённого, одурманенного вкусом оргазма, лица и Костино плечо.

Закончилось всё так же стремительно, как и началось.

— О-ох, — воскликнул Костя, замер на пару секунд, а затем собственнически обхватил сзади мою талию.

Мало-помалу до меня начало доходить, что сейчас произошло. Гормоны перестали бушевать и успокоились. Буря улеглась, и включился мозг.

— Наташа, хочешь в душ? Я принесу тебе, чем вытереться, — заботливо предложил Костя и, не дожидаясь моего ответа, вышел.

Душ я приняла не столько ради того, чтобы смыть с себя следы секса, сколько ради нескольких минут размышлений.

Даже в самых смелых вариантах моих ночных мысленных разговоров с Костей я не представляла себе такого. И вот, поговорить мы не поговорили, но зато удовлетворили плотские желания. Класс!

А если честно, совсем не класс.

Стоя под струями в душевой кабинке, я вдруг поняла, что вот так сразу не смогу снова быть с Костей. Во-первых, мы не всё обсудили, не обо всём договорились. Во-вторых, как только опасность смерти для Кости миновала, обиды снова повыползали, как тараканы в темноте.

И вот что мне прикажете делать?

Из ванной я вышла полностью одетая. Постеснялась щеголять перед Костей в одной простыне. Мы долго были порознь. Я отвыкла от мужчины.

Костя тоже оделся в сухое и чистое.

— Прости… — первым начал он. — Знаю, сначала надо было поговорить, но я не удержался.

— Да… Я и пришла, чтобы поговорить, — ответила я, опустив взгляд в пол. — Понимаешь, я не могу вот так сразу. Глупо это говорить после секса, но… Я всё ещё боюсь тебе доверять, — ну, наконец-то хоть одна из заготовленных с ночи фраз пригодилась!

Костя сел на свою кровать и жестом показал, чтобы я устроилась рядом.

— Я всё понимаю, Наташа. Я не тот, кто тебе нужен, да и вообще в последнее время косячу так, что успел возненавидеть себя. Но я люблю тебя, и это правда. Не могу представить рядом с собой никого, кроме тебя. Ты моё всё. Поэтому, если ты согласишься, я попробую всё исправишь.

— М… — как-то произвольно вырвалось у меня.

— Наташа, ты дашь мне шанс?

— Ну, я больше не хочу иметь ничего общего с твоей мамой, — вспомнила я своего главного врага.

— Об этом не волнуйся. С мамой я поговорю в первую очередь, — пообещал Костя.

— И жить мы будем раздельно. Я не готова переехать обратно к тебе.

— Ладно, — ответил он, но вздохнул так, будто это его самая большая уступка.

— Ладно, — вторя ему, сказала я. — Ну, я пойду?

— Подожди! — Костя обнял меня одной рукой за плечи. — Расскажи, как ты? Как спина и шея? Вижу, ты всё ещё носишь спинной фиксатор.

— Лучше, — коротко ответила я.

— Где ты пропадаешь вечерами? Я заезжал на скалодром и в детдом, но тебя там давно не видели.

— В кафе работаю. Официанткой.

— Наташа! — страшно посмотрел на меня Костя.

— Всё нормально. Я уже привыкла. Мне хватает, чтобы платить за квартиру и покупать еду.

— Может, всё-таки вернёшься домой? Ко мне?

— Вот ещё. Сам в своём свинарнике прибирайся, — сказала я, припомнив ему, в каком состоянии обнаружила квартиру.

Он горько усмехнулся.

— Об этом не волнуйся. Квартира будет в лучшем виде. Только, пожалуйста, не загоняй себя работой. Увольняйся. Тебе надо как следует выучиться, — настаивал он.

— А у самого у тебя что с работой? Я в курсе, что ты разбил машину и что тебя попёрли с работы, — блеснула я осведомлённостью.

— Меня не попёрли, а отправили в принудительный отпуск, — поправил меня Костя. — Я сегодня звонил начальнику. Он сказал, что я могу вернуться, но теперь меня с моим помощником поменяют местами. Но это лучше, чем ничего, — сказал Костя. — На жизнь нам хватит. Как только меня выпишут, я сразу же вернусь на работу.

— Что ж, надеюсь, так и будет, — я посмотрела на часы. — А теперь мне, правда, пора.

— Наташа? — окликнул он меня, когда я уже ступила одной ногой за порог. — Я люблю тебя.

На работу я шла с грустной улыбкой. Я люблю и это взаимно. И хотя раньше у нас получались не отношения, а полная фигня, то теперь во мне теплилась надежда, что мы с Костей, наученные горьким опытом, поумнеем и будем счастливы. Вместе.