Глава 18

Папа смотрит с некой грустью. Я ждала, конечно же, другой реакции. Прекрасно помню, как отец радовался, когда Саша сообщил о второй беременности Алины. А сейчас он другой... И мне это совсем не нравится.

Неужели совесть у Димы проснулась и он решил опередить меня и сам все рассказал папе, как он перевернул нашу жизнь вверх дном? Не знаю. Однако капитан Захаров впервые выглядит таким... Растерянным, что ли...

— Что ты только что сказала, Алина? — уточняет он, все так же внимательно глядя на меня.

— Папуль, — шепчет сестра, приближаясь ко мне. — Милена беременна. Срок еще маленький совсем, но не суть...

— Это прекрасная новость, — без эмоций выговаривает он, перебивая Алину. — Но сейчас нам нужно спуститься и поддержать Диму. Возможно, он уже уехал. Надо быть рядом с ним. Тем более тебе, Милена.

Сердце екает в груди. Я смотрю на папу в упор, совершенно не понимая, что он говорит. Чувствую на себе взгляд мамы и сестры, но не оборачиваюсь к ним, жду объяснений от отца.

— Пап... — едва начинаю я, как он снова обрывает:

— Мать твоего мужа попала в аварию. Короче... Она в больнице. Состояние критическое.

Что я сейчас чувствую? Стыдно признаться, но абсолютно ничего. Ну ни капли жалости, ни капли сожаления. Наверное, я стала слишком эгоистичной особой. А еще злопамятной. Но какая есть.

— Что ты говоришь, Тимур? Когда это случилось? И... Дима в больницу поехал?

Мама первой выходит из комнаты, не дождавшись ответа от отца. А следом покидаю спальню и я. Не понимаю, зачем я выхожу во двор, прихватив с собой телефон. Сразу же вижу автомобиль Беркутова у ворот. Он не уехал. Сидит за рулем и смотрит в одну точку перед собой.

Ноги сами собой направляются в ту сторону. Я сажусь на переднее пассажирское сиденье и... Рука тянется к нему. Хочу дотронуться до его плеча, сжать и сказать, что все будет прекрасно. Однако не хочется давать ложных обещаний. Поэтому я просто молчу, убирая ладонь. Заламываю себе пальцы, даже губы кусаю нервно. Надо бы хоть что-то сказать, однако я не могу себя заставить.

Дима жмет на газ до пола. Вижу, что автомобиль папы выезжает следом за нашим. Мой муж молчит. Как и я.

— Ты когда-нибудь обращалась с матерью плохо? — неожиданно нарушает он тишину, бросая на меня мимолетный взгляд. Но я опять же молчу, не желая отвечать на его вопрос.

Нет, со своей матерью я никогда не обращалась плохо. Потому что не было повода. Мы с ней никогда и не ссорились, не ругались. Наоборот, понимали друг друга с полуслова.

Наши родители очень отличаются. В отличие от Сергея Владиславовича, мой папа прямой и говорит все в лицо. А свекор, к сожалению, совсем другой. И в отличие от Валентины Павловны, моя мама не змея. А нормальная адекватная женщина, которая никогда в жизни не полезет в семьи своих детей и не станет их разрушать.

— Нет, — коротко ответив на вопрос Беркутова, отворачиваюсь к окну.

Развивать эту тему не хочется. А обсуждать свекровь — тем более. Пусть с ней все будет хорошо. Смерти я никому не желаю. Мне хочется немного тишины. Чтобы каждый молчал, думая о своем. Не хочу прокручивать в голове, как Валентина Павловна умудрилась попасть в аварию. Даже получается отогнать лишние непрошеные мысли в сторону и немного переключиться. Но раздавленный вид Димы меня почему-то напрягает. Он выглядит настолько хреново, что не по себе становится.

— Я выгнал ее из дома, — наконец выдает муж. А точнее, цедит сквозь зубы. — Сказал, что изначально совершил ошибку, когда согласился... Когда разрешил ей жить в моем доме. Сказал, что зря ждал от нее материнской любви. А еще сказал, что она вообще не мать, а настоящая кобра. Которую я кормил, которой я постоянно посылал деньги, чтобы она жила как королева и ни в чем не нуждалась. Чтобы в один прекрасный день она пришла ко мне, обняла и сказала, как сильно меня любит. Но ни хрена такого не произошло. Ни пять лет назад, ни год назад. И даже не после того, как я поверил ей и продолбал свое счастье. Свою любовь! Когда я потерял смысл своей жизни.

Внутри меня что-то рушится. Разбивается на маленькие острые осколки и падает под ноги. Осколки, по которым я хожу босиком. И которые впиваются в кожу. Но уже никакой боли не чувствую. Будто я стала какой-то каменной. Ну, или просто безэмоциональной, бесчувственной. Раньше я реагировала на каждый пустяк. А вот сейчас...

Слова Димы кажутся мне такими жалкими... Запоздавшими. Да-да. Слишком поздно он понял, какую ошибку совершил. Усталость, опустошенность внутри меня дают о себе знать. И я опять же оставляю его речь без комментария, смотрю перед собой.

— Милена, не молчи! Скажи что угодно! Обзывай, матерись, но не молчи! Я тебя умоляю, — голос сдавленный. Его ладонь ложится на мое колено, слегка сжимает.

— Нечего тебе отвечать. Ты все сделал правильно, — горько усмехаюсь. — Вот и результат твоих действий, — развожу руками. — Моя мама уже все знает. Вечером и папа будет в курсе. Я подпишу документы, и мирно разойдемся. Этого ты давно хотел, вот и сбывается твоя мечта, Дима. Я уеду. И ты будешь дышать полной грудью. Без меня твоя жизнь будет куда круче, поверь мне.

В воздухе повисает напряженная пауза. До Димы будто не доходит смысл моих слов. Он сжимает руль руками до побелевших костяшек. Бьет по нему ладонями, когда мы застреваем в пробке. Даже рычит злобно.

«Любила бы тебя мать так же сильно, как любишь ее ты, Дима, — мысленно произношу я, чувствуя, как внутри загорается огонь. — Любил бы ты меня, как полюбила тебя я», — пробормотав шепотом, снова отворачиваюсь к окну, опускаю стекло.

Лица касается теплый ветер. Не в силах сдержать слезы, я часто хлопаю ресницами, чтобы немного успокоиться. Сейчас не время для слабости. И если уж закатывать истерику, то явно не здесь. И не перед ним. А в тишине и одиночестве.

— Когда я поехал к ней в ту ночь... Я не ожидал тех слов. Не ожидал увидеть те бумаги, доказывающие, что ты была со мной ради денег. На самом деле сомнения грызли внутренности. Я не поверил матери. От слова совсем. Подумал, ну черт возьми, возможно, просто фальшь. Но...

Качнув головой, он поворачивается в мою сторону. И всего на пару секунд наши с Димой взгляды встречаются. И я понимаю, что не только мои глаза наполнены слезами, но и его.

Впиваюсь ногтями в ладони, нервно сглатывая ком в горле. Но он меня душит. Воздуха катастрофически не хватает. Будто я осталась в душном пространстве в темноте и лишилась кислорода.

— Мама позвонила отцу. Она столько всего ему наговорила... Впервые видел, чтобы они так грубо разговаривали друг с другом. А потом отец заорал, что действительно сговорился с тобой. Что это был ваш совместный план. И что ты согласилась выйти за меня замуж с условием, что все имущество моего отца станет твоим. Что ты идеальная для меня жена, а не та, которую выбрала мать.

Мои брови ползут вверх. Я умудряюсь улыбнуться. И даже рассмеяться. И вот уже мой смех превращается в хохот сумасшедшего и неадекватного человека. Господи... Мои нервы окончательно сдают.

— И ты поверил, — договариваю я вместо него, все так же смеясь. — Боже мой. Какая же ты сучка, Милена. Всего тебе мало. Мало ты заработываешь и все пытаешься под богатых мужиков лечь ради денег.

— Милен...

— Нет, ну а что? Прав ты, да. Все так и было, — улыбка исчезает, вместо нее появляется злость и невыносимая обида. — Я тебя не осуждаю, Дим, если что. Молодец. Что поверил. Все-таки они твои родители... Только... Прости меня за прямолинейность. Но тупость у вас в крови течет.

— Отец сказал, что он выдал все на эмоциях, — игнорирует мои слова. — В тот день, когда улетал в Штаты. Поклялся... Что ты чиста. Твоя реакция на мои косяки и без того вынуждала меня задуматься. Я ведь видел, что все не так... Понимал, что не можешь ты так играть. Ты была такой разочарованной... Я чувствовал твою боль, но слова отца ввели меня в такое заблуждение, что я ни хрена не соображал. А когда опомнился... Было слишком поздно. Милен, прости...

Он берет меня за руку и сжимает ее. Я же смотрю перед собой как заторможенная. Выдергиваю ладонь, когда автомобиль Беркутова останавливается в метрах десяти от больницы.

Врач ничего хорошего не предвещает. Состояние критическое, и непонятно, что станет с женщиной. Отец уходит, сказав, что пообщается с доктором и, если понадобится, вызовет сюда других, более опытных врачей.

Дима сидит на кафельном полу, прислонившись спиной к стене и обхватив голову руками. Он слишком резко встает, я даже вздрагиваю, не понимаю, что произошло. Пока не слежу за его взглядом.

Лиза... На лице несколько царапин. Живота, благо, нет. И она почему-то плачет.

— Дим, прости, — говорит она, складывая руки в умоляющем жесте. — Я не хотела.

— Какого черта ты села за руль пыяной? И какого хрена моя мать была с тобой? Выкладывай! — орет Беркутов во весь голос.

— Успокойся, Дима, — шепчет мама, успокаивающе гладя моего мужа по плечу. — Твои крики ничего не изменят.

Лиза еще что-то говорит, а потом, развернувшись, бросает на меня короткий взгляд и бежит прочь. И чую я пятой точкой, что она смоется. Наверное, покинет город или же страну.

Значит, за рулем была она. И с ней ничего не произошло. Да только Валентина Павловна умирает. Карма ли это? Как же она защищала свою Лизу, мечтала, чтобы та стала женой ее единственного сына. А в итоге по ее вине оказалась в больнице. Борется за свою жизнь.

Отхожу в сторону, не желая видеть Диму в таком подавленном состоянии. И совершенно не понимаю, почему мне так плохо, когда он страдает.

А ведь мне было гораздо больнее от его поступков и слов.

Голова начинает кружиться, перед глазами темнеет. Прислонившись спиной к стене, я потираю лицо, пытаясь прийти в себя.

— Милена! — это голос Дима, а потом и отца:

— Дочь! Милена! Мира, позови врача, — взволнованный баритон немного приводит меня в чувство.

— Все хорошо, — шепчу. — Просто... Голова немного закружилась.

— Так это нормально в твоем положении, — комментирует папа. — Все равно тебе надо пройти обследование, Милена.

— Нет... Пап, это лишнее. Все нормально, поверь мне.

— Вижу я, как все нормально, — грозно выдает. — Хотя бы о ребенке подумай, раз о себе не хочешь.

Беркутов, который держал меня за талию, сразу же выпрямляется. Наши взгляды встречаются, и он будто глазами задает вопрос: «Что сказал твой отец?»

— Не понял... — хмуро так и в то же время неверующе проговаривает Беркутов. — Ты что, беременна, Милен?