ГЛАВА 13

ГЛАВА 13

БАГРАТ

— А на выходных мы пойдём в парк аттракционов? — Варька ползает по мне, словно маленькая обезьянка. То на шею залезет, заставляя меня скакать лошадкой по полу и возить её, пока она представляет себя воеводой. То на ручки заберётся, сделав из папки самолётик по имени «Баг». Да уж, сократила моё имя она филигранно. Баг так Баг.

Я смеюсь, а сам мельком поглядываю на Аню. Она суетится на кухне, чашечками своими фарфоровыми звенит, ложечками серебряными что-то мешает.

И так мне нравится у них дома!

Так здесь уютно, всегда смех, радость, тепло.

И меня сюда как магнитом тянет.

Бывшая жена уже смотрит порой так, мол: «Пустила однажды на свою голову, теперь поганой метлой его отсюда не выгнать».

И ведь не выгнать.

Прихожу и знаю, что Варька мне искренне рада.

И что это за чувство!

Да я все деньги мира за это чувство готов бы отдать!

И Аня рада.

Знаю, что все эти её хмурые взгляды — напускное.

Бравада.

Интересно, у неё так же сердце сжимается, когда наши взгляды случайно встречаются?

Потому что моё сжимается, да.

А потом стучит где-то в горле, мешая дышать.

Ну я и не дышу почти.

Весь замираю, смотрю на неё: как моет посуду, любовно расставляя свои фарфоровые чашки по полочкам. Или как варит спагетти, помешивая их деревянной лопаткой и стоя о чём-то задумавшись. Или как разговаривает со своей дочкой — сколько в этом голосе ласки.

Мне хоть кусок этой ласки когда-нибудь достанется?

И горжусь ею, да.

Конечно, горжусь.

Потому что вижу, как она включена в своё дело.

Всё время на телефоне, вопросы какие-то решает — да так филигранно, блестяще, будто для этого и была рождена.

Руководить.

Я склоняю голову набок и сам собой улыбаюсь, подглядывая за ней, пока Варька ненадолго успокаивается и начинает делать на моих волосах тысячу коротких хвостиков разноцветными резинками.

— Ну пап! — тут же трясёт меня за плечо мелкая. — Не вертись! Опять на маму засмотлелся!

И я быстро отворачиваюсь.

И краснею!

Как девица!

Но и смеюсь, потому что да, Аня это услышала.

— Больно? — маньяческим голосом спрашивает малая, плетя очередной хвост.

— Угу, — смеясь, морщусь я.

— Телпи, казак! А то мамой будешь!

Мы с Аней синхронно покатываемся со смеху.

— Атаманом, — поправляет дочку она.

— А я как сказала?! — удивлённо растопыривает та мелкие пальчики.

А потом, как это у детей и бывает, внезапно вырубается прямо на пушистом ковре за две минуты.

Я собираю резинки, заколки, разбросанные по полу, кладу их в розовую шкатулку с большим бриллиантовым сердцем и поднимаю дочку на руки.

В детской укладываю в кровать.

Поправляю одеяло.

Целую в щёку.

И ещё несколько долгих секунд просто смотрю.

Да, для кого-то это рутина.

А я кайфую от каждого мига.

И не надышаться этими двумя девочками, не насмотреться на них.

Нерешительно выхожу из детской, уже зная, что буду немедленно выгнан хозяйкой квартиры восвояси.

Со мной она так же строга — если не коммуницирую с дочерью, сидеть, чаи распивать и вести светские беседы мы не будем.

Рамки очерчены.

И я честно пытаюсь их соблюдать.

Но вот как с ней?

Как, когда хочется сожрать эти губы?

Смять такое знакомое, такое любимое хрупкое тело.

О нет.

Нет, нет.

В эту сторону лучше не думать.

Да и вообще активных действий пока не предпринимать — настолько хрупкий наш с ними мирок, что одно неверное движение — и меня из этого мирка взрывной волной вынесет за недостижимый периметр.

Вот я и хожу вокруг бывшей жены, как сапёр по минному полю.

И прежде чем сделать следующий шаг, всё тщательно взвешиваю, лишь бы не быть выкинутым за их периметр.

Потому что без них, кажется, уже не смогу...

Столько лет мог, да.

Но я и не знал, каково это — с ними.

Вздыхаю и топчусь в прихожей, как полный баран.

Свои начищенные до блеска ботинки надевать и топать куда-то вовсе не хочется.

Хочется остаться.

Хоть Варьку обратно буди, честное слово.

Аня, заметив мои душевные страдания, показательно вздыхает и закатывает глаза к потолку.

— Ну чего ты там топчешься?

— Чаем, может, угостишь мужа?..

— Бывшего, — поправляет.

И вроде без злости это каждый раз делает.

Даже с улыбкой.

Но словно отрывается на мне.

А я и не против.

Пусть хоть как отрывается, язвит и подкалывает, лишь бы ей так было легче смириться с тем, каким я был мудаком.

— Да садись уже, — сдаётся она, ставя на стол чашечку, — казак-атаман.

И я скидываю с ноги уже надетый ботинок и чуть ли не вприпрыжку бегу к ней на кухню.

Именно в этот момент понимаю — одна её фраза, и я наизнанку готов вывернуться.

Всё сделаю, чтобы мы когда-нибудь снова были вместе.

Конечно, в моей голове ещё остались вопросы.

Но почему-то сейчас я уверен, что им найдётся логическое объяснение.

А вот стоит ли эти вопросы задавать, я пока не уверен.

Не обидит ли это Аню?

Не заденет ли?

С другой стороны, а как мне тогда вообще объяснить своё поведение тогда, три года назад?

И мы просто сидим и пьём чай этим вечером.

За окном темно, лениво шныряют машины по дворам.

А мы болтаем о Варьке.

Аня много про неё рассказывает.

И про первое слово, и про то, как она в годик упала с кроватки, а Аня среди ночи неслась с ней в клинику, потому что испугалась до одури.

А я сижу и жадно глотаю каждое слово.

И чай такой сладкий.

И Аня такая красивая.

Как я вообще мог её... потерять?

Злюсь на себя и психую.

— А потом я продала квартиру. У нас там маленькая однушка была. И сюда переехала. Всё в кафе вложила... — продолжает она рассказ и опускает глаза.

Почему-то мне кажется, с чувством вины.

В этот момент я понимаю — я ей всё прощу.

Что бы там ни было.

Даже если всё то, что мне Бергман однажды сказал, окажется правдой.

И так я в этих чувствах уверен, что тянусь и беру её за руку.

Аня вздрагивает, поднимает глаза.

Её острый взгляд словно выстрелы.

— Ань, я знаю, что квартиру тебе дал Бергман.

Хочется звучать решительно и уверенно, чтобы она не боялась мне всё рассказать.

Но голос сипит и проседает.

Аня поджимает губы, будто сама собой недовольна.

Смотрит куда-то в сторону, но тонкие пальчики из моей руки не выдёргивает.

И это радует.

Это вообще наш первый тактильный контакт после... всего.

— Да. Только это был не подарок, — глухо выдавливает она из себя.

— А что?

— Расплата, Баграт.

Говорит, а сама с дерзостью смотрит мне прямо в глаза.

И я уже, конечно, понимаю, за что именно такая «расплата».

И в какой-то момент кажется, что взял на себя слишком много, потому что внутри всё скрипит и елозит.

Нет.

Не смогу жить с такой правдой.

А потом вмиг всё затихает.

Сам виноват.

Вот давай теперь сиди и расхлёбывай.

Слушай.

Мне не приходится спрашивать.

Аня сама всё рассказывает:

— Я так тебя тогда ненавидела, что согласилась...

Моё сердце — бах, бабах, бах.

Остановилось, похоже, совсем.

— Согласилась рассказать ему кое-что о тебе. О бизнесе. Я ведь многое знала. — А потом, будто сама себя оправдывая, торопливо продолжила: — Я очень быстро об этом пожалела. Я бы не смогла тебя предать. Никогда. Даже несмотря на то, как ты со мной поступил. Но слово сдержала. Рассказала ему пару деталей. Однако они были настолько незначительными, что вряд ли сильно тебе повредили. Так, может, пару важных сделок сорвали. Конечно, Бергман был недоволен, но я ведь выполнила свою часть уговора — рассказала. А то, что это никак ему не помогло тебя утопить, не мои заботы. Удивительно, что он вообще решил со мной расплатиться.

Я сам убрал свою руку, тут же заметив в глазах бывшей жены тревогу.

Растёр лицо ладонями, глядя в пол.

Господи.

Ну какой же я идиот.

Как долго мне ещё придётся это повторять?

— Ань, почему?.. — прохрипел не своим, простуженным голосом.

— Что почему?..

— Почему не утопила меня тогда к чертям собачьим?.. Ты ведь могла.

И она правда могла.

За годы нашего брака я ничего не скрывал от жены.

А она была слишком умна, чтобы при возможности и наличии нужных заинтересованных людей не стереть меня в порошок вместе со всем моим бизнесом.

— Дурак ты, — усмехнулась Аня. Нет, не со злостью. По-доброму грустно. — Любовь женщины — самое ценное, что есть в этом мире. Просто ты тогда не был способен её... оценить.

И я, да.

Я был не способен...