Глава 27. Что теперь будет?

Диана

Мы договорились встретиться с Лизой у главного входа в лагерь в четыре часа, а потом поехать на набережную: погулять, поужинать в том ресторанчике с видом на море, который так понравился дочке вчера.

Кирилл даже предложил взять напрокат велосипеды, чтобы покататься всей семьей на закате.

«Как в старые добрые времена», — сказал он, и я едва удержалась от горькой усмешки.

И вот я стою под навесом у входа, наблюдаю, как Кирилл ходит рядом кругами — нервничает после нашего разговора в кафе. Пытается что-то сказать.

— Хватит, — обрываю его на полуслове. Не хочу, чтобы он вылил на меня очередной ушат отборного вранья.

Наконец-то из-за поворота аллеи показывается Лиза. Идет быстро, почти бежит, рюкзак подпрыгивает у нее за спиной. Издалека машет нам рукой, но когда подходит ближе, я сразу вижу: что-то не так.

Секунда, и внутри все сжимается от тревоги. Материнское сердце никогда не ошибается: я чувствую беду еще до того, как понимаю, в чем она заключается.

Лицо у дочки бледное, несмотря на загар. Губы дрожат, и она их кусает — старая детская привычка, которая проявляется, когда она сильно нервничает. Глаза красные, будто плакала. Что могло случиться в лагере? Может, поссорилась с подругами? Или кто-то ее обидел?

— Солнышко, что произошло? — спрашиваю, шагая ей навстречу, уже готовая защитить ее от всего мира.

Но Лиза отступает на шаг назад. Смотрит на нас обоих: сначала на меня, потом переводит взгляд на Кирилла. И в этом взгляде столько боли, злости и разочарования, что у меня екает сердце. Это не детская обида. Это что-то серьезное.

— Это вы мне скажите, что случилось! — кричит она, и ее голос срывается на высокой ноте. — Вы мне скажите, какого хрена тут происходит!

Кирилл хмурится, делает шаг к дочери:

— Лиза, что за лексикон? Не кричи. Что с тобой? О чем ты...

— Не подходи ко мне! — Дочка резко поднимает руку, останавливая его. — Не смей ко мне подходить! Я все знаю! Все!

Внутри все обрывается. Сердце ухает вниз, а потом подпрыгивает и начинает биться у горла. Это не может быть тем, о чем я думаю. Не может быть...

— Что ты знаешь? — стараюсь говорить как можно мягче, хотя внутри уже поднимается паника. — Расскажи, что тебя расстроило.

— Что меня расстроило? — Лиза истерически смеется, смотрит на меня. — А то, что мой папа — предатель и врун! То, что он изменяет тебе с тетей Аней! То, что вы собираетесь разводиться, а мне ничего не говорите!

Ее слова въедаются в мозг, как раскаленные иглы.

Вот оно. То, чего я так боялась. То, от чего пыталась ее защитить. Дочка узнала самое страшное — что мир, в котором она жила, рухнул. Вместо него теперь в ее сердце огромная дыра.

Я обреченно смотрю на дочь и понимаю: это конец. Конец нашим попыткам сохранить для нее хотя бы иллюзию счастливой семьи. Конец детству Лизы. И это убивает меня больше, чем предательство мужа.

Кирилл становится белым как полотно:

— Лиза, где ты это услышала? Кто тебе сказал такую чушь?

— Чушь? — Глаза дочки вспыхивают от ярости. — Вот только на надо щас отпираться! Ты сам учил меня, что врать нехорошо!

Я буквально воочию вижу, как крутятся шестеренки в голове у Кирилла: он пытается что-то сказать, найти объяснение, но слов не находится.

— Откуда... как ты... — теряется он.

— Неважно откуда! — кричит Лиза, и слезы наконец прорываются, текут по ее щекам. — Важно, что это правда!

В груди что-то рвется. Моя девочка рыдает от боли, а я не могу ее защитить. Не могу взмахнуть рукой и сделать так, чтобы этой боли не было.

Несколько отдыхающих поворачиваются в нашу сторону. Кирилл оглядывается, явно осознавая, что мы привлекаем внимание.

— Лиза, пожалуйста, успокойся. Давай поговорим спокойно, я все объясню...

— Объяснишь? — Она вытирает слезы рукавом футболки, размазывая тушь. — Что тут объяснять? Что ты любишь тетю Аню? Что я для тебя теперь обуза?

— Нет, — Кирилл делает еще один шаг к дочери. — Ты не обуза. Ты самое дорогое, что у меня есть! Лиза, пожалуйста, послушай...

— Самое дорогое? — смеется она сквозь слезы. — Тогда почему ты выбрал ее, а не нас?

— Все не так, — оправдывается он.

Конечно, не так. Хотел просто погулять на стороне, но «немного» не подрассчитал.

— Мама? — Лиза поворачивается ко мне, и в ее глазах столько эмоций, что я готова провалиться сквозь землю. — Ты же знала! Ты все это время знала и молчала!

Я киваю, не в силах солгать.

— И ничего мне не сказала? Позволила мне радоваться, что вы приехали, что мы будем вместе?

— Я хотела... Мы хотели подождать, пока не вернемся домой...

— Хотели как лучше? — Голос Лизы становится тише, но в нем столько горечи, что мне хочется плакать. — Думали, я маленькая, не пойму?

— Лизочка...

— Не Лизочка! — снова вспыхивает она. — Мне пятнадцать! Я не ребенок! У меня было право знать!

Кирилл пытается приблизиться к ней еще раз:

— Дочка, я понимаю, ты злишься. Но поверь, я тебя люблю. Это никогда не изменится...

— Заткнись! — кричит Лиза так громко, что несколько охранников лагеря поворачиваются в нашу сторону. — Заткнись! Не хочу тебя слышать! Не хочу тебя видеть!

Я смотрю на свою дочь и вижу, как она превращается во взрослую прямо на моих глазах. Как детское доверие умирает в ее глазах, уступая место взрослой жизни и разочарованию.

— Лиза, прошу тебя... — говорит Кирилл, но она отчаянно мотает головой.

— Уходи! Уезжай! Улетай отсюда прямо сейчас к своей драгоценной тете Ане! — Она задыхается от рыданий. — И больше никогда не появляйся в моей жизни! Никогда!

Кирилл стоит как громом пораженный. Он протягивает руку к дочери:

— Лиза, пожалуйста, не говори так. Ты же не имеешь это в виду...

— Имею! — Она отбрасывает его руку. — Еще как имею! Ты мне больше не папа! У меня нет папы!

Голова мужа дергается, как от пощечины. С его лица сходят все краски.

— Хорошо, — говорит он наконец хриплым голосом. — Хорошо. Если ты так хочешь... Я уеду.

Он поворачивается и медленно идет вперед. Не оглядывается.

Лиза смотрит ему вслед, и на ее лице борются злость и боль. Я вижу, что она хочет окликнуть его, хочет сказать, что не имела этого в виду, но гордость не позволяет.

Когда Кирилл скрывается за поворотом, Лиза наконец разрешает себе окончательно разрыдаться. Она садится на ступеньки лестницы, что ведет на прогулочную аллею, и плачет так, как плачут дети — безудержно, всем телом.

Я сажусь рядом с ней, осторожно обнимаю за плечи. На этот раз она не отстраняется, наоборот, прижимается ко мне, утыкается лицом в мое плечо.

— Прости меня, солнышко, — шепчу ей на ухо, глажу ее по волосам. — Прости, что не сказала сразу. Я действительно хотела как лучше. Думала, пусть у тебя будет еще несколько дней без этой боли...

Она плачет еще сильнее, и я чувствую легкую прохладу на коже — это мокнет моя блузка от ее слез. Каждая слезинка обжигает мне душу. Если бы я только могла, я бы взяла всю эту боль на себя, лишь бы ей было легче.

— Мам, — всхлипывает Лиза, поднимая на меня заплаканные глаза, и в них плещется море страха и растерянности, — что теперь будет?