Глава 50. Как долго мы этого ждали

Ольга Я не могу в это поверить. Как будто все происходит не наяву. Антон Георгиевич, тот самый человек, который протянул мне руку помощи в трудный момент, встал на мою сторону, вместе со мной боролся за справедливость, не побоялся пойти против директора школы, у которой много связей в правительстве, отстаивал меня в департаменте образования, и он… он оказался нашим сыном… Я общалась с ним, переписывалась, и понятия не имела, что он тот, кого мы так отчаянно ищем. – Слава, – судорожно выдыхаю, глядя на него мокрыми глазами, – все это время он был так близко, а мы искали его по всему свету. – Иди сюда, – прижимает меня к себе, гладит по голове. – Оль, все закончилось. Все закончилось, слышишь? – заглядывает в лицо, по которому текут слезы. – Мы нашли его, родная, нашли, – шепчет Слава, в его глазах тоже стоят слезы. – Наш сын там, – кивает в сторону стоянки. – И мы должны пойти к нему. – Ты сам веришь, что это тот мальчик, которого я носила под сердцем? – всхлипываю я, и от этой мысли покрываюсь мурашками. – Это наш ребенок, Слава. Наш сын, которого мы с тобой так ждали… Которого всю жизнь считали мертвым… – вытираю рукавом блузки лицо. – Я… – не могу говорить. – Я не представляю, как он сейчас отреагирует на эту новость. Он даже не догадывается о том, что мы ему сейчас скажем. – Все будет хорошо, не переживай. – Слава убирает за ухо прядь моих волос и прижимается губами к моей щеке. – Поехали к нему. Выключает аварийку, выезжает с обочины, разворачивается и возвращается на стоянку. Выхожу из машины и на ватных ногах иду к нему. Слава догоняет меня, берет за руку, сжимает ладонь. Мы оба пристально смотрим на него. А он, наверное, не понимает, что происходит. – Ольга Алексеевна, может, вы наконец-то объясните, в чем дело? Зачем вам понадобился мой адрес и телефон? Вы так стремительно уехали, не дали никакого ответа, и… – Антон… – Слава прочищает горло. – Антон Георгиевич, вы росли в детском доме? Он резко меняется в лице, я сразу понимаю, что ему не понравился этот вопрос. – Я не люблю говорить о своей личной жизни, – выпрямляется и одергивает черный пиджак. – Не понимаю, зачем вам это. – Просто скажите, – прошу я, по щекам снова текут слезы, – вы выросли в подольском детском доме? Он набирает полную грудь воздуха, шумно выдыхает. – Да, – кивает с недовольным видом. – Я вырос в подольском детском доме. А теперь объясните мне, зачем вам это нужно? – вскинув брови, смотрит на нас по очереди. Слава поворачивает ко мне голову, я – к нему, мы молча, одним взглядом даем понять друг другу, что настало время сказать, кто мы такие. – Двадцать пять лет назад мы с Ольгой жили в поселке, расположенном недалеко от Подольска. Когда Ольге было восемнадцать лет она родила сына, – хрипло изрекает Слава. – Нам сообщили, что он не выжил. Все эти годы мы считали, что наш сын родился мертвым, и только недавно узнали, что это неправда. – В роддоме подменили детей, – продолжаю я, сквозь слезы глядя на Антона. – Нашего сына, который родился живым, выдали за ребенка женщины, которая родила мертвого мальчика. А мне сказали, что это мой сын не выжил в ту ночь. Та женщина написала отказ от ребенка, его передали дому малютки, затем отправили в детский дом. – Мы узнали об этом буквально несколько дней назад, – пристально смотрит на него Слава. – И сразу приступили к поискам. Я замечаю, что Антон начинает быстрее дышать, его плечи ритмично поднимаются и опускаются, он ослабляет галстук, словно ему не хватает воздуха, вытирает лоб. – Вчера нам стало известно имя нашего сына. Что он после выпуска из детского дома окончил подольский институт управления и права, затем уехал жить в мурманскую область, – говорю я, глядя на Антона, который, видимо, догадывается, к чему мы ведем, и начинает еще больше нервничать. Его глаза краснеют, становятся влажными, дрожат уголки губ. – А сегодня нам сообщили его московский адрес и телефон. Это случилось буквально несколько минут назад, здесь, при вас. И только когда мы сели в машину и позвонили по номеру, который должен принадлежать нашему сыну, а вы ответили на звонок, мы поняли… – не могу говорить дальше. Поджимаю губы, прикладываю к ним дрожащую ладонь, мотаю головой, все еще не веря, что передо мной стоит мой сын. – Мы поняли, что Иванов Антон Георгиевич, которого мы ищем, это вы, – продолжает за меня Слава. Разжимает мою ладонь и подходит к Антону, который стоит словно неживой – бледный, взгляд неподвижный, в глазах слезы. Вижу, как дрожат его ноги, руки. Он приоткрывает губы, словно желая что-то сказать, но, видимо, слова ему даются с большим трудом. Слава стоит напротив него, у них одинаковый рост, у обоих крепкое телосложение, они похожи носами, формой головы, волевым подбородком. Разрез глаз у Антона больше похож на мой. А цвет глаз один в один как у Славы. И такие же черные густые ресницы как у него. – Если бы мы только знали, что наш сын выжил в ту ночь, то… – тихо произносит Слава, – то ты бы никогда не оказался в детском доме. По щеке Антона стекает крупная слеза. Он переводит на меня взгляд, молча смотрит несколько секунд, затем – на Славу. – Я всю жизнь задавался одними и теми же вопросами, – хрипло изрекает он. – Почему от меня отказались родители? Почему они посчитали, что я для них лишний? Его слова словно отверткой прокручиваются в моем сердце. Я пропускаю через себя всю его боль, всю его детскую обиду на родителей, которые бросили его. Представляю, каково ему было расти сиротой при живых родителях, и сердце кровью обливается. Он медленно проводит рукой по лицу, поднимает голову, смотрит на небо мокрыми глазами, его подбородок дрожит. Такое чувство, что в этот момент он обращается к богу, что-то говорит ему, кричит внутри себя, даже лицо перекосило от боли. Поворачивается к нам спиной, вытирает лицо, растирает шею с тем самым родимым пятном, о котором нам говорили. Шумно выдыхает и поворачивается обратно. – Зачем?.. – устремляет взгляд на Славу. – Кому понадобилась эта подмена? – Моим родителям, – прямо говорит Слава. – Они сделали это, чтобы разлучить нас с Ольгой. – Мы тебе обо всем расскажем, – подхожу ближе. – Обязательно расскажем… Беру его за ледяную руку, поджимаю губы. – Я хотела назвать тебя Виктором. Когда узнала, что после тех родов я больше не смогу иметь детей, взяла из детского дома девочку, и назвала ее в честь своего первого ребенка – Викторией. Я… – слезы душат, я не могу говорить. – Я всю жизнь воспитывала приемную дочь, и даже не догадывалась о том, что мой сын жив. Что… что он растет в детском доме, что… Прижимаюсь к его окаменевшему телу и рыдаю в его плечо, больше не в силах произнести ни слова. Слава обнимает нас, и мы около минуты стоим посреди безлюдной стоянки. У каждого из нас внутри все переворачивается, я чувствую это. – Прости нас, пожалуйста, – всхлипываю я. – Прости, что так долго… Прости… – Мы теперь никогда не расстанемся, слышишь? – Слава берет его за затылок и прижимается лбом к его лбу. – Вот теперь точно никогда! У тебя есть родители. У тебя есть семья. – Мы тебя не бросали, – смотрю в его стеклянные глаза. – Мы не отказывались от тебя. Мы тебя очень-очень ждали, считали дни до твоего появления на свет, выбирали имя, одежду, коляску. Ты был для нас желанным ребенком, и… – поднимаю глаза к небу, – бог видел, что с нами происходило, когда нам сообщили, что наш ребенок умер при родах. Я думала, что умру тоже. Антон не может отойти от шока. Запускает пальцы в волосы, смотрит на нас по очереди. – Это т-точно не сон? Это ни какая-то ошибка? Вы правда… мои родители?