Глава 40

Телефон всё ещё лежал в ладони, когда экран потух.

Сообщение от адвоката не исчезло, не смягчилось, не стало менее мерзким оттого, что я перечитала его еще раз. Максим Викторович подписал документы. Требует срочной продажи квартиры и выплаты его доли.

За окном темнело рано, по-северному. Кто-то ходил по коридору, переговаривался, хлопнула дверь, но всё это доносилось будто издалека. Я сидела, уставившись в строчки, и в голове медленно, с неприятным скрежетом складывалось простое: если продать квартиру, половина уйдёт Максиму, еще часть — банку. А дальше что?

Пальцы сами нажали вызов.

Адвокат ответил быстро, будто ждал.

— Добрый вечер, Наталья Олеговна.

— Добрый. Объясните мне нормально, — сказала я, глядя в чёрный экран монитора. — Если он требует продажу, что у меня остаётся?

На том конце на секунду замолчали. Адвокат подбирал вежливую форму для ответа.

— Зависит от суммы сделки, остатка по ипотеке и расходов по закрытию кредита. Но, если грубо, сумма будет значительно меньше, чем вы рассчитываете.

Значительно меньше. Хорошая формулировка. Очень человеческая.

— Настолько, что купить что-то другое я не смогу?

— С вашим бюджетом — вряд ли.

Я закрыла глаза.

— Есть другой вариант?

— Формально да. Выкупить его долю и оставить квартиру себе.

— За какие деньги?

Он назвал сумму.

Пальцы на телефоне дрогнули. Даже в уме нули не желали сходиться. Не через месяц, не через три.

— Понятно, — протянула я.

— Наталья Олеговна, торопиться с ответом не обязательно. Но Максим настаивает на быстром решении.

— Хорошо. Я поняла.

Связь оборвалась, а я ещё несколько секунд держала телефон у уха, будто это могло что-то изменить.

Потом поднялась, медленно надела куртку и вышла.

Дорогу до служебного дома почти не запомнила. Машина шла ровно, фары вытаскивали из темноты снег, редкие вывески, серые стены. На светофоре впереди кто-то резко затормозил, сзади коротко просигналили. Всё это не цеплялось. В голове крутились не улицы, а цифры. Сумма, которую назвал адвокат. Остаток по ипотеке. Чужая доля в моей квартире.

Моей.

От этого слова внутри сводило сильнее, чем от холода.

У подъезда пришлось посидеть ещё минуту, не выключая двигатель. В лобовом стекле плавал отражённый свет фонаря, на капоте таял снег. Руки лежали на руле, и я вдруг ясно поняла: если квартира уйдёт, мне правда будет негде жить.

Не в широком смысле, не в драматическом. Буквально.

Эта служебная квартира — чужая. Временная. С чьими-то старыми шкафами, с узкой кухней, с краном, который сорвало в самый неподходящий момент. Здесь можно переждать командировку. Жить — нет.

В подъезде пахло железом и мокрой одеждой. На лестнице тускло горела лампа. Ключ провернулся в замке со второго раза. Свет в прихожей резанул по глазам.

Куртка полетела на стул, сумка — на пол. В кухне я включила чайник, потом сразу выключила. Пить не хотелось. Стоять тоже.

Взгляд скользнул по комнате — кровать, стол, подоконник с чужими пластиковыми цветами, которые кто-то поставил для уюта и забыл. Всё здесь было словно нарочито временным.

Когда-то я выбирала плитку в свою квартиру так, будто это навсегда. Спорила о цвете стен. Радовалась первой чашке кофе в собственной кухне, в своей удачной жизни, которая наконец-то сложилась как надо: муж, дом, ипотека — значит, серьезно, по-взрослому, надолго.

Не сложилось.

Телефон завибрировал в сумке так резко, что я вздрогнула.

Максим.

Смотреть на экран было неприятно почти физически. И всё же я ответила.

— Да.

— Поговорила с адвокатом?

Голос у него был ровный, спокойный. Ни раздражения, ни неловкости. Будто мы обсуждали не квартиру, в которую я вложила полжизни, а доставку мебели.

— Поговорила.

На том конце что-то коротко звякнуло. Стакан? Ложка? Потом очень тихо, почти мимо, женский смех.

Я не сразу поняла, что именно услышала. А когда осознала, стало как-то пусто.

— Наташ, — произнес Максим, уже чуть тише, — тянуть смысла нет. Всё равно это придется решать.

— Придется, — повторила я.

Слово прозвучало чужим.

— Я нашел покупателя. Нормальный вариант и по деньгам неплохо. Если быстро оформить, всем будет легче.

Я подошла к окну. Во дворе тянуло позёмкой, возле мусорных баков копошилась чья-то тень в капюшоне.

— Легче кому? — спросила я.

Он выдохнул с едва заметным раздражением.

— Наташ, не начинай.

Чужой голос на фоне что-то произнес — неразборчиво, но совсем близко. Максим ответил не мне:

— Сейчас.

Тихо. Почти привычно.

— У тебя там кто-то есть? — спросила я.

Молчание длилось секунду. Слишком длинную для простого «нет».

— Ты же не думала, что я буду долго по тебе страдать. У меня своя жизнь, — произнес он наконец.

Вот и всё.

Ни стыда, ни попытки подобрать слова помягче. Пальцы на подоконнике похолодели.

— Ясно.

— Не усложняй, Наташ. Нам всем сейчас надо спокойно это закрыть.

Я прикрыла глаза.

Передо мной вдруг слишком отчётливо встала Света — бледная, с распухшими глазами, с животом, который ещё недавно был поводом вывернуть мне душу наизнанку. И вся их великая любовь, ради которой они с таким азартом сломали мою жизнь, в одну секунду съёжилась до чужого смеха в трубке.

— А как же Света и ваш ребёнок? — спросила я.

И замолчала, слушая, как на том конце кто-то перестал дышать.