Глава 29

Глава 29

Вызов к главврачу приходит в самый неподходящий момент – я только что закончила сложную операцию по удалению аппендикса у пожилого пациента с множественными сопутствующими заболеваниями. Снимаю хирургические перчатки, когда медсестра Светлана заходит в операционную с виноватым выражением лица.

– Елена Викторовна, – говорит она тихо, – Сергей Петрович просит вас срочно подойти. Как освободитесь.

Что-то в её тоне настораживает. Обычно такие вызовы касаются рабочих моментов – обсуждение сложных случаев, планирование операций, административные вопросы. Но сейчас в голосе Светланы слышится что-то другое – смесь сочувствия и тревоги.

– Что-то случилось? – спрашиваю, направляясь к раковине мыть руки.

– Не знаю точно, – она избегает моего взгляда. – Сказал только, что это важно.

По дороге к кабинету Клочкова замечаю странные взгляды коллег. Одни смотрят сочувственно, другие отворачиваются, делая вид, что заняты. Анестезиолог Петров, с которым мы только что работали в операционной, проходит мимо, не поздоровавшись. Хотя пять минут назад мы обсуждали состояние пациента.

Секретарь главврача, обычно приветливая Галина Ивановна, встречает меня сдержанной улыбкой.

– Сергей Петрович ждёт, – говорит она, кивая на дверь кабинета. – Проходите, Елена Викторовна.

В кабинете Клочкова сидит не только он сам. За столом для совещаний расположились заведующий кадровым отделом Виктор Семёнович и женщина, которую я не знаю – средних лет, в строгом костюме, с папкой документов.

– Елена Викторовна, присаживайтесь, – Клочков указывает на стул напротив. Его тон официальный, сухой. Ни намёка на обычное дружелюбие.

– Что происходит, Сергей Петрович? – спрашиваю, устраиваясь на стуле. Внутри всё сжимается в предчувствии неприятностей.

– К сожалению, неприятная ситуация, – начинает он, не встречаясь со мной взглядом. – В больницу поступила официальная жалоба на ваши действия как врача.

Мир качается. Жалоба? На мои действия?

– Какая жалоба? От кого? – мой голос звучит странно, словно издалека.

– От отца пациента, которого вы оперировали три недели назад, – Клочков листает бумаги. – Господин... – он сверяется с документом, – Федорков Павел Андреевич выражает обеспокоенность вашим профессиональным состоянием.

Павел. Конечно. Кто же ещё.

– В чём именно заключается эта... обеспокоенность? – спрашиваю, стараясь сохранить спокойствие.

Незнакомая женщина открывает свою папку, достаёт несколько листов.

– Позвольте представиться, – говорит она. – Людмила Константиновна Орлова, представитель комиссии по врачебной этике. Согласно поступившему заявлению, в последние месяцы наблюдается ухудшение качества вашей работы, связанное с личными проблемами. Упоминаются случаи рассеянности во время операций, неадекватные реакции на замечания коллег, пропуски рабочих обязанностей.

Каждое слово как пощёчина. Рассеянность? Неадекватные реакции? Пропуски обязанностей?

– Это ложь, – говорю твёрдо. – Полная ложь. Проверьте мою статистику операций за последние месяцы. Проверьте отзывы пациентов. Поговорите с медсёстрами, с которыми работаю.

– Мы это сделаем, – кивает Орлова. – Но пока нужны превентивные меры. Учитывая серьёзность обвинений и тот факт, что речь идёт о хирурге, от действий которого зависят жизни людей...

– Какие превентивные меры? – перебиваю я, хотя уже догадываюсь.

– Временное отстранение от операционной деятельности, – объявляет Клочков. – До прохождения внеплановой аттестации и психологического освидетельствования.

Слова обрушиваются как лавина. Отстранение. Аттестация. Психологическое освидетельствование. Всё то, о чём предупреждал Сергей Леонидович. Павел добрался до моей работы, до моей профессии – единственного, что оставалось нетронутым в этой войне.

– На каком основании? – спрашиваю, чувствуя, как дрожит голос. – Какие конкретные нарушения? Какие доказательства?

Орлова перелистывает документы.

– Показания свидетелей о вашем нестабильном эмоциональном состоянии. Информация о семейных проблемах, которые могут влиять на профессиональную деятельность. Анонимные сообщения от коллег о замеченных ими нарушениях...

– Анонимные сообщения? – не верю своим ушам. – Какие коллеги? Пусть скажут это мне в лицо!

– Елена Викторовна, – Клочков поднимает руку, прерывая меня. – Понимаю ваши эмоции, но давайте решать вопрос конструктивно. Если вы действительно ни в чём не виноваты, аттестация это подтвердит. А пока... пока лучше перестраховаться.

Перестраховаться. За счёт моей карьеры, моей репутации, моего права заниматься любимым делом.

– А что говорят врачи, которые работают со мной постоянно? – спрашиваю. – Анестезиологи, с которыми провожу операции? Медсёстры?

Виктор Семёнович кашляет, листает свои бумаги.

– Мнения разделились, – говорит он осторожно. – Некоторые коллеги отмечают ваш профессионализм и опыт. Другие... другие выражают определённые сомнения.

Сомнения. У коллег, с которыми я работала годами, вдруг появились сомнения в моей компетентности. Как удобно.

– Хочу увидеть все документы, – требую я. – Каждую жалобу, каждое показание. У меня есть право знать, кто и в чём меня обвиняет.

– Безусловно, – кивает Орлова. – После прохождения процедур вы получите полный доступ к материалам дела. А пока...

– А пока я отстранена от работы по анонимным доносам, – заканчиваю за неё.

– По обоснованным сигналам о возможной профессиональной некомпетентности, – поправляет она сухо.

Встаю со стула, чувствуя, как внутри всё кипит от ярости и бессилия.

– Это неправомерно, – говорю. – Я буду обжаловать это решение.

– Это ваше право, – соглашается Клочков. – Но до разрешения ситуации вы можете работать только в качестве консультанта. Никаких операций, никакой ответственности за жизни пациентов.

Выхожу из кабинета на подгибающихся ногах. В коридоре несколько коллег делают вид, что не видят меня. Другие бросают сочувствующие взгляды, но никто не подходит. Понятно – никто не хочет связываться с врачом, который "находится под следствием".

У поста медсестёр останавливаюсь, опираясь на стену. Нужно перевести дыхание, собраться с мыслями. Но голова кружится, руки дрожат. Всё, ради чего я училась, работала, к чему стремилась пятнадцать лет – рушится на глазах.

– Лена? – знакомый голос заставляет поднять голову.

Максим стоит рядом, в хирургическом костюме, с обеспокоенным лицом.

– Что случилось? – спрашивает он, подходя ближе. – Ты выглядишь...

– Меня отстранили, – говорю тихо, стараясь не привлекать внимания проходящих мимо. – Павел подал жалобу. Официальную. О моей профессиональной некомпетентности.

Лицо Максима каменеет.

– Какого чёрта... – начинает он, потом ловит себя, понижает голос. – Пойдём, поговорим.

Он ведёт меня в свой кабинет, закрывает дверь, усаживает в кресло.

– Рассказывай всё, – говорит, присев на край стола.

Рассказываю о встрече с комиссией, об анонимных доносах, о временном отстранении от операций. Максим слушает молча, но я вижу, как напрягается его челюсть, как сжимаются кулаки.

– Сукин сын, – выдыхает он, когда я заканчиваю. – Он решил добить тебя полностью. Семья, дети, теперь работа...

– Что мне делать, Максим? – спрашиваю, чувствуя, как подступают слёзы. – Без работы, без права оперировать... это конец моей карьеры. А в суде Павел использует это как доказательство моей неадекватности.

Максим встаёт, начинает ходить по кабинету.

– Нет, – говорит он решительно. – Этого не будет. Я не позволю ему уничтожить тебя.

– Что ты можешь сделать? Ты же не главврач, не член комиссии...

– Могу многое, – он останавливается, смотрит на меня. – У меня есть связи в министерстве здравоохранения, в медицинской ассоциации. Могу поднять вопрос о неправомерности отстранения без веских доказательств.

– Но это рискованно для тебя, – возражаю я. – У Павла тоже есть связи. Влиятельные друзья. Он может...

– Мне плевать, что он может, – перебивает Максим. – Ты отличный врач, Лена. Один из лучших хирургов, с которыми я работал. И я не позволю какому-то манипулятору разрушить твою карьеру ради мести.

В его голосе такая решимость, такая готовность встать на мою защиту, что на глаза наворачиваются слёзы – на этот раз благодарности.

– Спасибо, – говорю тихо. – Но ты рискуешь своим положением...

– Лена, – он подходит, берёт меня за руки. – Послушай меня внимательно. Я не позволю этому ублюдку сломать тебя. Ни как женщину, ни как мать, ни как врача. Мы будем бороться. Вместе. И мы победим.

Стук в дверь прерывает наш разговор. Максим отпускает мои руки, говорит:

– Войдите.

В кабинет заходит доктор Соколов, один из старших хирургов отделения. Его лицо мрачное.

– Максим, – говорит он, не глядя на меня. – Нужно поговорить.

– О чём? – спрашивает Максим настороженно.

– О том, что разумнее держаться в стороне от... определённых ситуаций, – Соколов наконец смотрит на меня. – Пока они не разрешились официально.

Понимаю, о чём он. Коллеги уже получили сигнал – лучше не связываться с отстранённым врачом. Не поддерживать, не защищать. Береги собственную репутацию.

– Владимир Николаевич, – Максим встаёт во весь рост, – если вы намекаете на то, что я должен отказаться от поддержки коллеги...

– Я намекаю на то, что у некоторых людей очень длинные руки, – перебивает Соколов. – И очень хорошая память. Подумай о своей дочери, о своём будущем.

– О своём будущем я думаю каждый день, – отвечает Максим холодно. – И это будущее включает в себя способность смотреть в зеркало без отвращения к себе.

Соколов пожимает плечами.

– Твой выбор. Но не говори потом, что не предупреждали.

Он уходит, оставляя за собой тяжёлую тишину.

– Видишь? – говорю я. – Уже начинается. Тебя предупреждают, запугивают. Из-за меня ты можешь потерять...

– Лена, – Максим поворачивается ко мне, – неужели ты думаешь, что я из тех людей, которые бросают друзей в трудную минуту?

– Нет, но...

– Тогда больше об этом не говори, – он садится рядом со мной. – Мы в одной команде. И команда не сдаётся.

Остаток дня прохожу как в тумане. Собираю личные вещи из ординаторской, прощаюсь с медсёстрами. Некоторые жмут руку сочувственно, шепчут слова поддержки. Другие отворачиваются, делая вид, что не видят.

У выхода из больницы меня догоняет Ирина.

– Лена, подожди! – кричит она, задыхаясь от быстрого бега.

– Привет, Ира, – говорю устало. – Уже слышала новости?

– Слышала, – она берёт меня под руку. – И считаю это полным бредом. Ты лучший врач в отделении, все это знают.

– Не все, судя по сегодняшнему дню.

– Дураки есть везде, – машет рукой Ира. – Но умных людей больше. И мы тебя поддерживаем.

– Мы?

– Я, Света, доктор Морозова из терапевтического, многие другие. Мы готовы дать показания о твоей компетентности, написать характеристики.

Её слова согревают. Значит, не все коллеги отвернулись. Значит, есть те, кто готов встать на мою защиту.

– Спасибо, – говорю искренне. – Это очень важно для меня.

– А теперь иди домой, – советует Ира. – Отдохни, подумай. Завтра будет новый день. И мы найдём способ восстановить справедливость.

Еду домой медленно, обдумывая произошедшее. Павел нанёс ещё один удар, самый болезненный. Лишил меня того, что даёт мне силы, уверенность, чувство собственной значимости – моей профессии.

Но он просчитался в одном. У меня есть союзники. Максим, который рискует своей карьерой ради меня. Коллеги, готовые свидетельствовать в мою пользу. Сергей Леонидович, который знает, как бороться с такими атаками.

Война продолжается. И я не собираюсь сдаваться.