Глава 34

Глава 34

Сижу в приёмной известного психиатра, доктора Андрея Владимировича Светлова. Как и советовала мама, я надела свой лучший костюм – тёмно-синий, строгий, но элегантный. Волосы уложены в аккуратную причёску, минимум макияжа. Профессиональный образ – именно то, что мне сейчас нужно.

Приёмная дорогой частной клиники пахнет кофе и какими-то изысканными духами. Секретарша периодически бросает на меня внимательные взгляды, но вежливо молчит. Интересно, что ей сказали обо мне? Что я очередная богатая дама с нервным срывом или что меня подозревают в психическом расстройстве?

Телефон вибрирует в сумке. Сообщение от Сергея Леонидовича: "Документы подготовлены. Иск готов к подаче. Держитесь, мы на правильном пути."

Странное ощущение – вся моя жизнь теперь сосредоточена в юридических терминах. Иски, встречные требования, ходатайства, заявления... А за всем этим – мои дети, которых я не видела уже неделю.

– Елена Викторовна? – секретарша поднимает глаза от компьютера. – Доктор Светлов готов вас принять.

Встаю, расправляю плечи. Сейчас каждый жест, каждое слово имеет значение. Я должна выглядеть и вести себя как абсолютно уравновешенный, психически здоровый человек. Не дать ни единого повода усомниться в моей адекватности.

Кабинет доктора Светлова строг и функционален. Никаких показных диванов для "пациентов на грани". Простой стол, два удобных кресла напротив друг друга, несколько дипломов на стене. Сам доктор – мужчина лет пятидесяти, с внимательными глазами и спокойным лицом.

– Присаживайтесь, Елена Викторовна, – говорит он, указывая на кресло. – Максим Игоревич рассказал мне о вашей... непростой ситуации.

Конечно, Максим. Он договорился об этой встрече, позаботился о том, чтобы меня принял лучший специалист, репутацию которого нельзя подкупить или опорочить.

– Да, ситуация действительно сложная, – отвечаю, стараясь говорить ровно и профессионально. – Мне нужно независимое, объективное заключение о моём психическом состоянии.

– Я ознакомился с копией документа, который был представлен в суд, – кивает доктор Светлов. – И, признаюсь, он вызывает массу вопросов с профессиональной точки зрения.

– Потому что это подделка, – говорю прямо. – Я никогда не встречалась с психиатром по фамилии Державин. Никогда не проходила освидетельствование.

– Я это понял, – он кивает. – Во-первых, диагноз сформулирован крайне некорректно с медицинской точки зрения. Во-вторых, я проверил – в реестре врачей-психиатров нашего города такой специалист не значится. Но нам предстоит провести полноценное обследование, чтобы предоставить суду объективную картину.

Следующие два часа проходят в беседах, тестах, вопросах – от самых обычных до неожиданных. Доктор Светлов работает методично, внимательно фиксирует мои ответы, иногда делает пометки. Я отвечаю честно, без утайки, понимая, что скрывать мне нечего.

– Вы злитесь на мужа? – спрашивает он в какой-то момент, глядя мне прямо в глаза.

Простой вопрос, но такой сложный ответ.

– Да, – говорю после паузы. – Я зла на него за предательство, за ложь, за манипуляции с детьми. Но эта злость не определяет все мои действия. Я не позволяю ей затмить главное – благополучие Ники и Даниила.

Он кивает, что-то записывает.

– Многие на вашем месте хотели бы отомстить, – замечает он.

– Я хочу справедливости, а не мести, – отвечаю. – Хочу вернуть своих детей, доказать свою состоятельность как матери и врача. Месть... месть только продлит боль и усугубит травму для Ники и Даниила.

К концу обследования чувствую себя выжатой, как лимон. Никогда не думала, что быть под микроскопом психиатра так утомительно. Но странное дело – я ощущаю и облегчение. Словно высказав все свои страхи, сомнения, боль, я немного освободилась от их тяжести.

– Елена Викторовна, – доктор Светлов снимает очки, потирает переносицу, – я подготовлю официальное заключение в течение двух дней. Но уже сейчас могу сказать – никаких признаков психического расстройства у вас нет. Более того, учитывая обстоятельства, ваша психологическая устойчивость вызывает уважение.

Слезы наворачиваются на глаза, но я сдерживаю их. Не время для эмоциональных проявлений.

– Спасибо, – говорю просто. – Это очень важно для меня.

– Понимаю, – он кивает. – И еще одно. Независимо от заключения, я бы рекомендовал вам поработать с психологом. Не потому что с вами что-то не так, а потому что любой человек в вашей ситуации нуждается в профессиональной поддержке. Развод, борьба за детей, клевета – все это тяжелейшие стрессовые факторы.

– Я подумаю об этом, – киваю. – Когда все немного уляжется.

***

Офис Сергея Леонидовича кипит энергией. Три его помощника перебирают документы, составляют какие-то списки, звонят по телефонам. Боевой штаб, не меньше.

– А, Елена Викторовна! – Сергей Леонидович выходит из своего кабинета, энергичный, уверенный. – Проходите, у нас отличные новости.

В кабинете нас ждет ещё один человек – женщина средних лет с внимательными глазами и блокнотом в руках.

– Знакомьтесь, – говорит Сергей Леонидович, – Марина Викторовна Соловьёва, социальный работник из службы опеки. Она будет курировать ваше дело.

Пожимаю руку женщине, стараясь скрыть волнение. От решения органов опеки зависит слишком многое.

– Я ознакомилась с предварительными материалами дела, – говорит Марина Викторовна. – И, признаться, обеспокоена тем, как было проведено первое судебное заседание. Без полного изучения обстановки, без беседы с детьми, без учёта многих важных факторов.

– Именно на это мы и будем указывать в нашем иске, – кивает Сергей Леонидович. – Требуем признать незаконным решение о временном проживании детей с отцом, опираясь на подложные документы о психическом состоянии матери.

– А что с моими свиданиями с детьми? – спрашиваю, и голос предательски дрожит. – Когда я смогу их увидеть?

– Мы подали ходатайство о немедленном установлении графика встреч, – отвечает Сергей Леонидович. – И судья Ковалевская удовлетворила его сегодня утром. Начиная с завтрашнего дня вы имеете право видеться с детьми три раза в неделю по два часа, под наблюдением представителя службы опеки.

Сердце пропускает удар, потом начинает биться быстрее. Завтра. Я увижу их завтра.

– Но есть нюанс, – добавляет Марина Викторовна. – Встречи будут проходить на нейтральной территории, в специальном помещении центра семейной помощи. Это стандартная процедура в подобных случаях.

– Конечно, – киваю, хотя внутри все сжимается. Встречаться с собственными детьми в казённом помещении, под наблюдением чужих людей... Но это лучше, чем ничего. Гораздо лучше.

– И ещё одна хорошая новость, – продолжает Сергей Леонидович. – Запись, которую сделала ваша дочь, мы официально приобщили к делу. Суд назначил экспертизу для подтверждения подлинности голосов и отсутствия монтажа.

– А что с тем мифическим психиатром? – спрашиваю. – Его нашли?

– Нет, потому что его не существует, – удовлетворённо отвечает Сергей Леонидович. – Мы запросили официальную информацию в Министерстве здравоохранения. Психиатра Державина К.А. с указанными в документе регалиями никогда не было в нашем городе. Более того, в клинике, которую он якобы представляет, утверждают, что такой специалист у них никогда не работал.

Чувствую, как внутри разгорается маленький огонёк надежды. Первые доказательства лжи Павла уже собраны, уже работают на меня.

– Что это значит для нашего дела? – спрашиваю.

– Это значит, что мы имеем основания для заявления о подлоге документов, – объясняет Сергей Леонидович. – А это уже уголовная статья. Но пока мы не будем давить в эту сторону. Сосредоточимся на гражданском аспекте – возвращении детей. Уголовное дело – крайняя мера, если Павел не согласится на компромисс.

Марина Викторовна внимательно наблюдает за моей реакцией.

– Елена Викторовна, – говорит она, – завтрашняя встреча с детьми будет непростой. После недели отдельного проживания, в новой для них ситуации... Они могут вести себя не так, как вы ожидаете.

– Что вы имеете в виду? – напрягаюсь я.

– Возможно, они будут отстранёнными. Или повторять фразы, явно внушённые отцом. Или даже проявлять агрессию, обвинять вас. Это защитная реакция детской психики на травмирующую ситуацию.

Слова бьют под дых, но где-то глубоко внутри я уже знаю это. Уже готовилась к такой возможности.

– Я понимаю, – киваю. – И не буду давить на них. Не буду пытаться выспрашивать, что происходит в доме, или настраивать против отца.

– Это правильный подход, – одобрительно кивает она. – Суд и органы опеки оценивают не только юридические аспекты, но и способность родителей ставить интересы детей выше своих обид и амбиций.

***

Центр семейной помощи оказывается современным, светлым зданием. Но, несмотря на уютный интерьер и дружелюбный персонал, атмосфера здесь гнетущая. Это место, где разбитые семьи пытаются собрать осколки своих отношений, где родители встречаются с детьми под присмотром чужих людей.

Сижу в комнате для встреч – просторном помещении с диванами, столом для игр, книжными полками и игрушками. Руки дрожат, сердце колотится так, что, кажется, слышно на другом конце здания. Сейчас увижу их. Впервые за семь долгих дней.

Дверь открывается, и первым вбегает Даниил. Он останавливается на пороге, словно не уверен, можно ли ему броситься ко мне. Его глаза – настороженные, испуганные – ищут кого-то позади.

– Привет, солнышко, – говорю я, опускаясь на корточки. – Я так соскучилась!

Он переминается с ноги на ногу, потом все-таки подходит, обнимает меня коротко, почти формально. Не тот восторженный, открытый Даниил, которого я знаю.

– Привет, мам, – говорит он тихо.

Ника входит следом – бледная, с тёмными кругами под глазами, худее, чем я помню. Её взгляд встречается с моим, и я вижу в нём столько боли, столько невысказанного, что сердце сжимается.

– Мама, – шепчет она, бросаясь ко мне.

Обнимаю её, и она дрожит в моих руках. Мой сильный, храбрый ребёнок, который держался всю эту неделю, теперь позволяет себе быть просто дочерью в объятиях матери.

За спинами детей стоит Марина Викторовна и молодой социальный работник, представившийся Андреем. Они наблюдают, делают заметки, но держатся на расстоянии, давая нам минимальное ощущение приватности.

– Как ваши дела? – спрашиваю, усаживаясь с ними на диван. – Что нового в школе?

Даниил смотрит на дверь, словно ожидая, что оттуда появится кто-то ещё.

– Папа сказал, что ты болеешь, – выпаливает он вдруг. – Что у тебя проблемы с головой и тебе нужно лечиться.

Вот оно. Именно то, о чём предупреждала Марина Викторовна. Заученные фразы, внушённые Павлом.

– Папа беспокоится, – отвечаю спокойно, хотя внутри всё кипит от возмущения. – Но я совершенно здорова. Просто у нас с папой сейчас сложные отношения, и нам нужно время, чтобы всё решить.

– А когда ты вернёшься домой? – Даниил смотрит на меня с надеждой. – Тётя Вероника хорошая, но она не умеет рассказывать сказки, как ты.

Тётя Вероника. Она уже живёт в моём доме. Спит в моей постели. Пытается заменить меня моим детям.

– Пока я не могу вернуться, солнышко, – отвечаю честно. – Но мы будем часто видеться, обещаю.

– Папа говорит, что ты больше не хочешь жить с нами, – продолжает Даниил. – Что тебе важнее работа и этот дядя-врач, который к нам приходил.

Максим. Они говорят о Максиме. Павел уже внушает детям, что я предпочла другого мужчину им.

Ника сжимает мою руку, смотрит предупреждающе.

– Даниил, – говорю я, выбирая слова очень осторожно, – я люблю вас больше всего на свете. Больше работы, больше всех людей в мире. И никогда, слышишь, никогда не перестану быть вашей мамой, что бы ни случилось.

– Но почему ты ушла? – упрямо спрашивает он. – Почему не живёшь с нами?

– Потому что суд пока решил, что так будет лучше, – объясняю я, замечая, как внимательно слушает нас Марина Викторовна. – Но это временно. Мы с папой сейчас решаем некоторые взрослые вопросы.

– Папа показывал какие-то бумаги, – вмешивается Ника. – Говорил, что это доказательство твоей... – она запинается, подбирая слово, – нестабильности. Но я ему не верю. Ты никогда такой не была.

Благодарно сжимаю её руку. Мой маленький защитник.

– Давайте не будем говорить о грустном, – предлагаю я. – У нас всего два часа. Лучше расскажите, как прошла неделя, что было в школе?

Ника рассказывает о новом преподавателе музыки, о том, как готовится к конкурсу виолончелистов. Даниил постепенно оттаивает, делится своими успехами в футболе. Показывает новый планшет, который купил ему Павел.

– Папа сказал, что теперь может купить мне всё, что я хочу, – говорит он с детской непосредственностью. – Потому что тебя нет, и не нужно экономить на твои таблетки.

Кровь стынет в жилах. Таблетки? Какие таблетки?

– Даниил, о каких таблетках ты говоришь? – спрашиваю, стараясь звучать спокойно.

– Ну, которые ты пьёшь от нервов, – отвечает он. – Папа сказал, они очень дорогие, и поэтому мы не могли раньше покупать много игрушек.

Чудовищная манипуляция. Павел выставляет меня не просто психически нестабильной, но и обузой, на которую тратились семейные деньги вместо того, чтобы баловать детей.

Замечаю, как Марина Викторовна хмурится, делая пометки в блокноте.

– Милый, – говорю мягко, – я не принимаю никаких таблеток от нервов. И никогда не принимала. Папа, наверное, что-то путает.

Ника смотрит на брата с лёгким раздражением.

– Дань, хватит повторять глупости, – говорит она. – Лучше расскажи маме про свой рисунок, который ты сделал на уроке рисования.

Умница. Она намеренно меняет тему, защищая и меня, и брата от дальнейшего погружения в эту неприятную тему.

Следующий час проходит почти нормально. Мы играем в настольную игру, обнаруженную на полке, читаем книгу, просто разговариваем. Я замечаю, как Даниил постепенно расслабляется, становится прежним – смеётся, рассказывает анекдоты, которые услышал в школе, прижимается ко мне, когда думает, что никто не видит.

Ника более сдержанна. Она словно боится полностью открыться, показать свои настоящие чувства. Но когда Андрей выходит позвонить, а Марина Викторовна отвлекается на свои записи, она быстро шепчет мне:

– Я продолжаю собирать доказательства. У меня есть ещё записи. Папа не знает, что я их делаю.

– Ника, – шепчу я в ответ, – это опасно. Если он узнает...

– Я осторожна, – она сжимает мою руку. – Но люди должны знать правду. Как он врёт про тебя, как заставляет нас говорить всякие гадости.

Сердце разрывается от гордости за этого маленького бойца и от ужаса перед тем, что она подвергает себя такому риску.

– Просто будь осторожна, – говорю я. – И помни – что бы ни случилось, я всегда на твоей стороне. Всегда люблю тебя.

Когда время подходит к концу, Даниил снова становится напряжённым. Он смотрит на часы, потом на дверь.

– Папа обещал отвезти нас в парк развлечений, если мы хорошо себя будем вести, – говорит он. – А потом мы поедем в новую квартиру тёти Вероники. Она обещала испечь печенье.

Новая квартира. Значит, они уже приглашают детей в своё будущее семейное гнездо. Готовят почву для полного перехода.

– Это здорово, – отвечаю, хотя внутри всё сжимается от боли. – Надеюсь, вам понравится.

Марина Викторовна объявляет об окончании встречи. Прощание даётся тяжело. Даниил обнимает меня крепко-крепко, вдруг начинает всхлипывать.

– Я не хочу уходить, – шепчет он. – Хочу с тобой.

– Мы скоро увидимся, солнышко, – обещаю я, гладя его по голове. – Через два дня. И будем играть, и читать, и делать всё, что ты захочешь.

Ника прощается сдержанно, но в её глазах я вижу понимание ситуации, которое не по годам.

– Я позабочусь о Даньке, – говорит она. – Не волнуйся.

Когда они уходят, сопровождаемые Андреем, я остаюсь сидеть на диване, глядя на дверь. Марина Викторовна подсаживается рядом.

– Вы хорошо справились, – говорит она. – Очень профессионально.

– В каком смысле? – спрашиваю, вытирая слёзы, которые больше не могу сдерживать.

– Не поддались на провокации, не стали настраивать детей против отца, не выспрашивали подробности их жизни с ним, – перечисляет она. – Просто были мамой. Любящей, внимательной, терпеливой.

– Это не заслуга, – возражаю я. – Это моя суть. Я и есть их мама. Любящая, внимательная, терпеливая.

– И именно это я отмечу в своём отчёте, – кивает она. – Потому что, поверьте, не все родители в такой ситуации способны сохранять достоинство и ставить интересы детей выше собственных эмоций.

Это маленькая победа. Крошечный шаг вперёд. Но сейчас каждый такой шаг приближает меня к главной цели – возвращению моих детей.

Выхожу из центра, и меня встречает Максим. Он ждёт в машине, не подходит ближе – понимает, что его присутствие могли бы использовать против меня, если бы кто-то из людей Павла наблюдал за зданием.

– Как всё прошло? – спрашивает он, когда я сажусь в машину.

– Тяжело, – признаюсь честно. – Но с проблесками надежды. Павел настраивает их против меня, особенно Даниила. Но они... они всё ещё мои дети. Всё ещё любят меня, скучают.

– Конечно любят, – говорит он уверенно. – Никакие манипуляции не могут разрушить связь между матерью и детьми.

Он прав, и эта мысль согревает меня, даёт силы продолжать борьбу. Даже если Павел настраивает детей против меня, даже если использует их как оружие – глубоко внутри они знают правду. Чувствуют её.

– А теперь хорошие новости, – Максим заводит машину. – Заключение доктора Светлова готово. И оно полностью в твою пользу.

Первый шаг сделан. Я докажу свою вменяемость, свою состоятельность как матери. И верну своих детей. Чего бы это ни стоило.