Глава 42

Глава 42

Коридор больницы встречает нас привычными звуками – скрип каталок, приглушённые голоса медсестёр, звонки телефонов. Идём с Максимом к кабинету главврача, и каждый шаг отдаётся в груди тяжестью прощания. Пятнадцать лет моей жизни связаны с этими стенами, с этими людьми, с этой работой, которая была смыслом существования.

– Не передумала? – тихо спрашивает Максим, останавливаясь у двери.

– Нет, – качаю головой, хотя внутри всё сжимается. – После того, что они со мной сделали... Нет, Максим. Некоторые вещи не прощаются.

Он кивает, понимающе сжимает мою руку. Мы оба знаем, что увольняемся не только из больницы – мы уходим из целой эпохи нашей жизни.

Клочков встречает нас с натянутой улыбкой. На столе уже лежат наши личные дела, будто он заранее знал о цели нашего визита.

– Елена Викторовна, Максим Игоревич, – поднимается он из-за стола. – Какими судьбами? Надеюсь, не по служебным вопросам?

– Именно по служебным, – отвечаю сухо, доставая из сумки заранее написанное заявление. – Пишу заявление об увольнении по собственному желанию.

– И я тоже, – добавляет Максим, кладя рядом свой документ.

Клочков хватает листы, быстро пробегает глазами текст, и лицо его меняется.

– Постойте, постойте, – говорит он, отставляя заявления в сторону. – Вы что, серьёзно? Елена Викторовна, я понимаю, что недавняя... неприятность с комиссией была болезненной, но это же недоразумение! Всё уладится!

– Недоразумение? – переспрашиваю я, чувствуя, как внутри поднимается давно сдерживаемая ярость. – Вы называете недоразумением то, что меня отстранили от операций на основании липовых документов?

– Лена, – Максим предупреждающе касается моей руки, но я уже не могу остановиться.

– Недоразумением вы называете то, что никто из администрации не удосужился проверить подлинность психиатрического заключения? Что месяц я была изгоем в собственной больнице?

Клочков нервно теребит документы на столе.

– Елена Викторовна, понимаю ваше возмущение, но мы действовали согласно процедуре...

– Какой процедуре? – взрываюсь я. – Процедуре унижения своих же сотрудников? Процедуре веры слухам и сплетням вместо проверки фактов?

– Лена, – Максим встаёт рядом со мной, – не нервничай. Он не стоит твоих эмоций.

Но меня уже не остановить. Все накопившиеся за месяцы обиды, боль, разочарование выплёскиваются наружу.

– Знаете, что меня больше всего поражает? – продолжаю я, глядя Клочкову прямо в глаза. – Не то, что вы поверили липовым документам. А то, что как только меня показали по телевизору, как только обо мне написали в газетах, вдруг все вспомнили, какой я замечательный врач!

Клочков краснеет, пытается что-то возразить, но я не даю ему вставить слово.

– Месяц назад я была "неуравновешенной", "опасной для пациентов". А сегодня вы готовы на коленях умолять остаться. Потому что теперь я – "гордость больницы", да? Хорошо смотрится в отчётах перед министерством?

– Елена Викторовна, прошу вас...

– Нет! – отрезаю я. – Теперь послушайте вы меня. Пятнадцать лет я отдала этой больнице. Работала сверхурочно, приезжала в выходные, спасала безнадёжных пациентов. А когда у меня начались личные проблемы, когда мне была нужна поддержка коллектива, что я получила?

Максим кладёт руку мне на плечо, но не останавливает. Понимает, что мне нужно выговориться, выплеснуть всё накопившееся.

– Получила нож в спину, – продолжаю я, чувствуя, как голос дрожит от эмоций. – От людей, которых считала друзьями. От администрации, которая должна была защищать своих врачей. От системы, которая предпочитает не разбираться в фактах, а действовать по принципу "как бы чего не вышло".

– Но ведь справедливость восторжествовала! – отчаянно говорит Клочков. – Виновные понесут наказание, ваша репутация восстановлена...

– Поздно, – коротко отвечаю я. – Доверие не восстанавливается. Уважение не возвращается. А я не готова работать в месте, где меня могут предать при первых же трудностях.

Максим делает шаг вперёд:

– Игорь Семёнович, мы приняли решение. Окончательное и бесповоротное. И дело не только в том, что случилось с Еленой. Дело в принципах, в отношении к людям, в том, что здесь важнее – показатели или человеческие судьбы.

– Вы понимаете, что делаете? – Клочков встаёт, начинает ходить по кабинету. – Вы же лучшие специалисты больницы! Без вас... без вас мы потеряем рейтинг, финансирование, статус!

– Должны были об этом думать раньше, – спокойно отвечает Максим. – Когда решали, поддержать своих врачей или прогнуться под административное давление.

– Но куда вы пойдёте? – почти умоляющим тоном спрашивает Клочков. – В частные клиники? Там совсем другие порядки, другая этика...

– Мы создаём собственную клинику, – говорю я, испытывая странное удовлетворение от его растерянности. – В Санкт-Петербурге. Там, где нас ценят не за медийность, а за профессионализм.

Клочков опускается в кресло, словно получил удар.

– Елена Викторовна, Максим Игоревич, давайте подумаем ещё... Может быть, есть условия, которые заставили бы вас остаться? Повышение зарплаты, новое оборудование, административные льготы?

– Самоуважение не покупается, – отвечаю я, беря со стола свои документы. – А его у меня здесь больше нет.

Максим тоже забирает свои бумаги:

– Мы написали переходные записки для наших пациентов, передали все дела коллегам. Последний день работы – завтра. Со следующей недели считайте нас бывшими сотрудниками.

Выходим из кабинета под тяжёлым взглядом главврача. В коридоре нас перехватывает группа коллег – Ирина, несколько врачей и медсестёр, с которыми работали долгие годы.

– Правда, что вы увольняетесь? – спрашивает Ирина, и в её голосе слышится отчаяние. – Совсем?

– Правда, – киваю я. – Прости, но по-другому не получается.

– Но почему сейчас? – недоумевает доктор Морозова. – Когда всё наконец-то наладилось, когда тебя реабилитировали?

– Именно поэтому, – отвечает Максим. – Реабилитация по принципу "а, так это же знаменитость!" нас не устраивает. Мы не хотим работать там, где нас ценят только за внешний блеск.

Ирина подходит, обнимает меня:

– Понимаю. И... завидую. У вас хватает мужества начать сначала, а у меня нет.

– У тебя есть, – возражаю я. – Просто пока не пришло время им воспользоваться.

Прощания с коллегами даются тяжело, но без сожалений. Этот этап жизни закончен. Впереди – новый, с чистого листа.

Дома нас встречают дети, уже вовсю упаковывающие вещи. Ника методично складывает книги в коробки, Даниил с энтузиазмом запихивает игрушки в сумки.

– Ну что? – спрашивает Ника, не отрываясь от работы. – Написали заявления?

– Написали, – подтверждаю я. – С понедельника мы официально безработные.

– А со вторника – владельцы клиник в Петербурге! – радостно добавляет Даниил.

Мама выходит из кухни с чашкой чая:

– Как восприняло начальство?

– Болезненно, – усмехается Максим. – Обещали повышения, льготы, новое оборудование. Все, кроме самого главного – уважения к человеческому достоинству.

– И правильно сделали, – одобрительно кивает мама. – Иногда нужна смелость всё бросить и начать заново. В вашем возрасте это особенно ценно.

Вечер проводим за упаковкой вещей. Удивительно, как много накапливается за годы жизни – фотографии, книги, детские поделки, памятные мелочи. Каждую вещь приходится решать: брать в новую жизнь или оставить в прошлом.

– Мам, а это? – Ника показывает рамку с фотографией нашей семьи пятилетней давности. На снимке мы все вместе – я, Павел, дети. Все улыбаемся, обнимаемся, выглядим счастливыми.

Смотрю на фото и понимаю, что не испытываю ни боли, ни сожаления. Только лёгкую ностальгию по тому времени, когда верила в возможность такого счастья.

– Возьмём, – решаю я. – Это часть вашей истории. Неважно, как всё закончилось – тогда мы действительно были семьёй.

Ника кивает, аккуратно заворачивает фотографию в бумагу.

– А когда мы приедем в Петербург, сделаем новые фотографии, – говорит она. – Нашей новой семьи.

Новой семьи. Звучит правильно. Я, дети, Максим, Полина, возможно – мама, если решит переехать вместе с нами. Семьи, построенной не на обмане и принуждении, а на взаимной поддержке и искренности.

Засыпаю этой ночью с ощущением завершённости. Завтра последний день на старой работе, последние прощания с московской жизнью. А послезавтра – дорога в Санкт-Петербург, к новой работе, новым возможностям, новому началу.