Глава 50

Полина

Я устало откинулась на спинку мягкого кресла. Суматоха дня осталась позади. Хотя дел еще очень и очень много.

Открытие выставки через пять дней. Большая часть картин уже находится на месте. Инсталляции я заказала у мастера, который знаком мне по «Агаве». Они не сложные и их немного, поэтому управится быстро. В Москве я пробуду два дня. Хотела меньше, встретиться с Ревазом и уехать, но Леон уговорил побыть еще денек. Соблазнил Третьяковской галереей, по которой я ужасно соскучилась. А еще хотелось побывать в центре современного искусства.

Когда поезд тронулся, я виновато улыбнулась и полезла за ноутбуком. Пока есть время, хотела доделать кое-какие документы. Леон перехватил мои руки.

– Давай, ты немного отдохнешь?

Голос его звучал мягко, но настойчиво. Я растерялась. Этим простым предложением он опять поставил меня в тупик. Отдохнуть… И это за несколько дней до открытия?! Когда у меня еще ничего не готово?! Я просто тонула в море недоделанных дел.

Леон поставил передо мной бумажный пакет с логотипом известной пекарни. На вокзале он отлучался куда-то минут на пять. Получается, бегал в магазинчик.

– Вот тут облепиховый чай, - сказал он, вынимая большой стаканчик с крышкой. – Здесь – булочки бриошь с цукатами и круассаны, простой и с абрикосовой начинкой.

На столе появилась прозрачная коробочка. Стенки ее запотели. Запах вырывался даже сквозь закрытую крышку.

– А это, - Леон открыл свой ноутбук, поменьше, – прекрасная французская комедия. Ты говорила, она тебе нравится. Мне тоже. Я с удовольствием посмотрю ее еще разок с тобой.

Я молчала, ошеломленная его заботой. Передвинула коробку с булочками, зачем-то потрогала стакан. Всё это было так… не к месту, и одновременно идеально подходило для отдыха. Хотя бы небольшого.

Леон, как будто читая мои мысли, протянул стаканчик с чаем. Аромат облепихи напомнил об осени, которая осталась за бортом, и теперь отчаянно и сердито стучалась дождем в стекла.

Я сделала глоток. Теплый, насыщенный вкус мгновенно расслабил напряженные мышцы, мысли перестали напоминать растревоженный рой диких пчел. Я легко поймала за кончик одну главную мысль, которая так долго не давала мне покоя. Я могу немного отдохнуть. Я могу себе это позволить. Ведь я устала. А дела никуда не денутся, пусть на эти четыре часа они тоже окажутся за бортом.

Леон улыбнулся, поправил экран, я потянулась и отщипнула кусочек булочки. Мягкая и воздушная, она буквально таяла во рту.

С первых же кадров я рассмеялась. Обожаю этот фильм! Родители мечтают выдать дочерей за француза-католика, а они выбирают себе совсем не тех женихов. И вот, их последняя надежда, младшенькая дочка, тоже подкидывает сюрприз.

Допив чай и сыто вздохнув, я просунула руку под локоть Леону и положила голову на плечо. Когда пошли заключительные титры я уже крепко спала.

***

Москва пронеслась мимо меня вихрем огней, потоком автомобилей и песней в такси, которая очень подходила этому городу: «попадая в его сети, пропадаешь навсегда». Москва меня пугала. Она бурлила, пульсировала и фонтанировала энергией. Не жалея, выливала ее на людей. Кто-то брал и напитывался, другие захлебывались и тихо сбегали.

Утром Леон заехал за мной в отель, и мы помчали в студию. Ни о какой совместной ночи и речи не шло. Я понимала, что корчить из себя недотрогу в моем возрасте глупо, но и позволить зайти дальше обозначенной мною границы, не могла. Леон не настаивал, и я была ему очень благодарна за это.

После моей исповеди в кофейне, когда я просто и без утайки рассказала ему о том, как жила до встречи с ним, я очень боялась, что он начнет комментировать, давать советы и… жалеть меня. Но к счастью, этого не произошло.

Разговор плавно перешел к моим картинам, к его последнему проекту, перескочил на театры и закончился смешными историями из студенческого прошлого.

Я оценила, что Леон не стал вываливать на меня свою жизнь. В тот вечер я была не готова. И он это почувствовал. Но я обязательно выслушаю его. Когда придет время.

Увидев нас, Реваз обнял Леона и галантно поцеловал мне руку. Он оказался совсем молодым. Удивительно чистое и нежное лицо обрамляли черные кудри. Оливковый цвет кожи выдавал южного жителя, и это была правда. Реваз родился и вырос в Кутаиси. Темно-карие глаза, густые ресницы, выразительные брови и прямой с тонким изгибом нос, - всё это больше подошло бы девушке.

Больше всего поразила осанка. Точеная крепкая шея, идеально прямая спина, и чуть расставленные ступни ног выдавали балетное прошлое. Так оно и оказалось. Только Реваз решил на сцене не танцевать, а музицировать.

Я, сбиваясь и размахивая руками, попыталась выразить, что же я хочу услышать среди своих картин, никакой конкретики у меня не было, я не сильна в музыке. Я с отчаянием вглядывалась в лицо парня. Поймет ли? Нет, не поймет! Никто ничего не поймет из моего сумбура. Всегда завидовала белой завистью людям, которые могут всё разложить по полочкам и четко и внятно выразить свои пожелания.

Замолкла, отчаявшись объяснить. Приготовилась к недоуменному взгляду и размытому ответу, выдавленному только из уважения к дружбе с Леоном.

Но Реваз слушал внимательно, иногда хмурился, задумчиво пощипывал острый подбородок, перебирал пальцами босых ног, словно искал опору.

В конце концов, он провел обеими руками по кипе кудрей и подошел к синтезатору. Осторожно тронул клавиши, резкий звук заставил вздрогнуть, он замер. А затем сотворил чудо.

Всё так же стоя, он выдал два фрагмента, от которых по коже побежали мурашки. Сначала тревожный, немножко мрачный, а следом нежный, как дуновение весеннего ветерка, напоенного сиренью.

Я забыла, как дышать. Слушала и слушала, наслаждалась, кидая восторженные взгляды на Леона. Это было именно то, чего мне хотелось! Что я не могла толком объяснить. А Реваз каким-то шестым чувством понял.

Запись он обещал подготовить к следующему утру.

Я снова удивилась: какие чудесные люди встречаются на моем пути и как удачно пока всё складывается. Слишком удачно. Так, что суеверно хочется сплюнуть через плечо. Тревога, почуяв мои сомнения, с радостью устремилась из чулана, в котором сидела в ссылке. Но вместо того чтобы позволить ей разойтись в полную силу, я взяла Леона под руку и повелела отвезти меня в Третьяковку.

***

Вечером я оказалась у Леона дома. В его квартире.

– Располагайся, я пока кофе сварю…

Он вышел. Я с интересом огляделась. И мысленно поставила «пятерку» за интерьер. Аскетично, не перегружено деталями, но при этом уютно. Холостяцкой берлогой точно не назовешь.

Мы еще не разговаривали по душам, но некоторую информацию я уже знала. Он вдовец, воспитывает 15-летнюю дочь, Алину. Присутствия девочки, кстати, в гостиной не ощущалось. По всей видимости, всё скрыто в ее комнате. Не было даже фотографий, но я понимала, это совершенно ни о чем не говорит.

У Олега, например, в квартире их всегда было много. Сначала со мной, теперь с Настюшей, но что-то не похож тот дом на дом счастливого человека.

– Не подскажите, кто художник? - улыбнулась я, указав на стены.

Это были те первые картины, что скупил загадочный «москвич» в маленьком фотоателье. Мне было безумно приятно увидеть их в доме Леона.

Кофе оказался очень вкусным. Леон ловко разлил его прямо из турки в крошечные чашечки. И хотя был поздний вечер, я не отказалась.

Никакого жеманства или намеков на продолжение так и не было. Мы просто болтали. Обо всем. И я, наконец-то, услышала то, чего внутренне боялась. Его историю.

– Ты не думай… Алина сама так решила с этого года. Там интересная экспериментальная программа. Много творчества. Она фотографирует, - закончил он рассказ.

Я пожала его пальцы. Мне и в голову не пришло, что Леон спровадил свою дочь в интернат, чтобы избавиться. Он замечательный отец, я уверена. И прекрасно, что он поддержал Алину в ее желании учиться в пансионе, раз она этого хочет.

– Покажешь ее работы? – попросила я.

Мы засиделись до глубокой ночи. И если вы подумаете, что между нами всё-таки всё случилось, то спешу разочаровать. Нет.

Хотя, быть может, это уберегло бы меня от ошибки, которую я совершила дальше.