33

Однако в новогодние каникулы обе женщины уехали из города, поэтому Лее пришлось слегка остановиться и выдохнуть. На комбинат она больше не ездила, опасаясь столкнуться там нос к носу с Корневым, машину которого, подъезжающую к комбинату, увидела 2 января, когда сама уезжала из архива. Но он снова появился на детском празднике 4 января — очередная ёлка, шумная и яркая, — на этот раз в сопровождении Татьяны. Это вызвало новую волну слухов и домыслов, что гудели по цехам и коридорам комбината, как ветер в проводах. Татьяна была белее мела, её лицо казалось выточенным из льда, но держалась она воистину по-королевски — ни один мускул не дрогнул, ни тень эмоций не выдала того, что творилось за этим фасадом. Владимир стоял рядом, держась гордо и прямо, и смотрел на детей, но Лея, наблюдавшая издалека через объектив камеры, знала: он чувствует её присутствие, даже не оборачиваясь. А когда поймала их обоих в кадр, он заметил и поспешно отошел от жены под предлогом разговора с кем-то из работников. Его глаза устало и нежно попросили: «Не надо».

Она опустила фотоаппарат под его ласковым взглядом. Едва заметно кивнула, показывая, что все понимает.

Утром шестого, Лея поехала к одному из «Магнитов» куда на работу должна была выйти Ольга Солодухина.

— Лора?

— Лея, я на связи. Слушаю все, в разговор не встреваю. Сейчас звук отключу, чтоб тебя слышать, но не отвлекать. Ну все — пошла сестренка.

Большой магазин, большой зал. Женщина ловко лавировала между стеллажами, направленная уверенной рукой кассира к подсобке администратора. Однако Ольги там не оказалось — она вышла в зал, пояснила девушка-таджичка и указала на высокую красивую женщину, которая проверяла что-то на полках. Высокая, статная, с тёмными волосами, собранными в аккуратный пучок, она выглядела старше своих лет — не от возраста, а от той внутренней силы, что проступала в каждом движении. На ней был форменный жилет «Магнита», но даже он не мог скрыть её уверенной осанки. Лея остановилась в нескольких шагах, наблюдая, как Ольга придирается к выкладке банок, тихо выговаривая пареньку-продавцу. Это была та самая женщина, чьи слова Лея читала в листовке — жёсткие, полные горечи.

— Ольга Ивановна, — негромко позвала женщина, подходя ближе.

Та обернулась — резко, будто от удара, — и вздрогнула всем телом. Её глаза, тёмные и насторожённые, расширились, словно перед ней возник призрак из прошлого. Она замерла, сжимая блокнот так, что костяшки побелели, и выдохнула:

— Оля? — имя вырвалось против её воли, дрожащее, полное неверия.

— Э… меня зовут Лея, — тихо ответила женщина, потирая виски пальцами, будто пытаясь прогнать лёгкую головную боль. Её голос был спокойным, но в нём мелькнула тень любопытства.

— Твою мать… — вырвалось у Ольги, громко и грубо, как будто она не могла сдержать шок. Она быстро махнула рукой пареньку-продавцу, который пялился на них с открытым ртом: — Свали отсюда. — Тот кивнул и поспешил исчезнуть за стеллажами, бросив напоследок недоумённый взгляд. Ольга повернулась к Лее, выдохнула и добавила уже тише: — Простите, я ошиблась…

— Я догадалась, — так же тихо отозвалась Лея, глядя на неё с лёгким прищуром. — Я настолько на неё похожа?

Ольга склонила голову набок, внимательно изучая, словно перед ней была картина, которую она видела раньше, но в другой раме. Её взгляд скользнул по лицу Леи, по её скулам, глазам, губам, а потом она медленно кивнула:

— Честно? Одно лицо… Фигура… Только вы ярче, моложе… — Она замялась, прищурившись, будто подбирала слова, а потом добавила с лёгкой усмешкой: — И красивее. Вы словно её усовершенствованный двойник.

Обе женщины замолчали. А потом Ольга жестом позвала Лею следовать за собой. Они вошли в уже знакомую подсобку, откуда была изгнана и уже знакомая девушка. Ольга молча поставила чайник и разлила обеим по кружке растворимого кофе.

— Кто вы? — резко спросила она Лею.

— Фотограф, — та не стала скрывать правду. Просто не сказала всей правды. — Работаю…. Временно… на ЦБК. Делала статью о истории предприятия и нашла…. Старые листовки. Плюс на комбинате многие смотрят на меня как на призрака, поэтому ваша реакция сюрпризом не стала.

— Листовки… — Ольга сжала кружку сильнее, а взгляд ушёл куда-то в сторону, в прошлое. — Да… это было неправильно, Лея… Но злость душила. — Она замолчала, сделав глоток кофе, но по её лицу было видно, что она не чувствует вкуса. — Я же тогда только-только мужа потеряла. Представляете, молодая девушка, вышла замуж по любви, обожала его, а тут — бах, и грёбаная авария. Секунды. И я стала вдовой.

Её голос дрогнул, но она стиснула зубы, не давая слезам прорваться. Лея сидела напротив, не шевелясь, глядя на неё с холодной внимательностью, но внутри что-то шевельнулось — не жалость, а понимание. Ольга поставила кружку на стол, провела рукой по лицу, словно стирая невидимую пыль, и продолжила:

— А через три недели я узнаю, что беременна. Словно мне подарок — от Бога, от мужа, стимул жить, Лея. — Она посмотрела на неё в упор, и в её глазах мелькнула старая боль, приглушённая временем, но всё ещё живая, как угли под пеплом. — Знала ли я про политику комбината в отношении беременных женщин? Конечно, знала… Мой-то случай ведь не первым был. Нигде об этом не говорилось, ни в контрактах, ни в договорах, но это было — они избавлялись от ненужного балласта быстро и эффективно. Беременная — это проблемы, это хлопоты, больничные, перевод на более легкую работу, потом декрет и выплаты, короче, вечный головняк. Татьяна это осознавала и делала жизнь беременных сотрудниц невыносимой… Она не выгоняла прямо, понимаешь? Она ломала нас, как сухие ветки, чтобы мы сами ушли, не пикнув. Переводила в цеха с химией, ставила смены по двенадцать часов, находила тысячу мелочей, чтобы довести до ручки. И всё это с улыбочкой, с такой холодной, что мороз по коже.

Лея сидела неподвижно, но внутри неё что-то закипало, зверело. Она сжала кружку и тихо спросила:

— И никто не… жаловался?

Ольга горько усмехнулась, покачав головой, и её голос стал ниже, тяжелее:

— Кому, Лея? Корневу? Владимир на жену молился, глаза на все её выходки закрывал. Он либо не знал, либо не хотел знать — какая разница? Трудовая инспекция тогда у него с рук ела — он им хорошие откаты давал. А сестра прокурора района у него начальницей отдела сбыта сидела. А как в суд выйдешь? Это деньги на адвоката, на судебные расходы. Знаешь, какие юристы у Корнева? Бульдоги! Они живого места не оставят ещё до суда — размажут по стенке так, что будешь рада, если просто жива останешься. Грамотно Татьяна все обставляла, формально ни одного закона не нарушила, просто создавала невыносимые условия. Вот и уходили. По-тихому. Наматывая сопли и слёзы на кулак. Кто-то плакал дома, кто-то пил, кто-то просто молчал и жил дальше, как я. Но ни одна не пошла против них — слишком страшно, слишком дорого. Да и потом — жили-то в его районе, его округе…. Страшно было…

Лея откашлялась.

— Угрожали?

— Не в прямую. Одной кто-то стекла в доме выбил, когда она с Таней сцепилась. Вроде мелочь, а по нервам бьет. И доказательств нет, вдруг совпадение? У другой в машине шины прокололи…. А может сама на что-то наехала вечером…. Таня ведь никогда не угрожала, просто смотрела пристально в глаза и ухмылялась.

Она помолчала, а потом продолжила.

— А потом на нас вышла эта Ирина Викторовна. Та еще сука, доложу я тебе, но мне было уже все равно. Хотелось ударить эту паршивую семейку так, как они нас ударили. Хоть немного подпортить им праздник жизни. И я дала то интервью. Там нет ни слова лжи, Лея. Я не преувеличивала, не лгала…. Я хотела отомстить за себя, за доченьку, которую едва не потеряла. Понимаешь?

Лея не смогла сидеть, встала и выглянула из окна на грязный, серый двор, где сидел под навесом одинокий пес, глодающий кости, выставленные работниками Магнита.

— Откуда такая ненависть к беременным?

— Не знаю…… — пожала Ольга плечами. — Она сама ведь мать…. Но она всегда говорила, что беременным на производстве делать нечего…. Что мы портим ей показатели… Она… может быть хотела всегда всем показать, что эффективна, что не просто жена Корнева, а… да черт ее знает — это уже только мои домыслы…

Обе женщины снова помолчали.

— Я вас не осуждаю ничуть, — глухо сказала Лея, наконец. — А что было дальше?

— Судя по всему — разразился скандал. Корнев, понимая, что листовка ударила по его светлому образу, удалил Танечку пирожки печь, а на ее место поставил Олю.

Ольга тоже подошла к окну и вздохнула, чуть улыбнувшись.

— Это наш Шарик. Любим мы его. Я вот через месяц ипотеку закрою и заберу домой животину — Ритке радость будет. Дочке моей, — пояснила она, бросив взгляд на Лею. В её голосе мелькнула гордость, смешанная с усталостью, а в глазах — тень надежды, которую она берегла для себя и своей семьи. — Оля работала к тому времени на комбинате лет пять. Тихая, очень спокойная, знаете, такая, вещь в себе, если понимаете о чем я. Ее мы любили и уважали. Никогда не кричала, ничего не доказывала. Я знаю, что многим девушкам она помогла в моей ситуации, нашла новую работу, договорилась с другими работодателями… Корнев ей и поручил все это разрулить.

— А она? — не сдержалась Лея.

— Она и разрулила, — спокойно ответила Ольга, пожав плечами, будто это было само собой разумеющимся. — Говорила с каждой из нас, выслушивала, помогла. Не просто отмашки делала, а вникала — сидела с нами часами, если надо, чай заваривала, слушала слёзы, страхи. Он тоже не скупился, отсыпал милостей от души — деньги, какие-то выплаты, лишь бы мы молчали и не поднимали шум дальше. Я и в декрет спокойно ушла, и потом работу нашла быстро — Оля опять помогла, позвонила кому-то, договорилась. Знаете, есть такой тип людей — вроде незаметные, а от их улыбки тепло становится, как от солнца в марте. Ты яркая, красивая, ты как фламинго — сразу в глаза бросаешься. А она… она как журавль была — высокая, тонкая, с такой тихой грацией, но сильная внутри, как сталь. Ольга Юрьевна Воропаева.

— Поймала… — раздалось в наушнике, и Лея чуть вздрогнула, едва заметно напрягшись. Голос Лоры, короткий и резкий, прозвучал в её ухе, как выстрел, но тут же оборвался — сестра отключилась, не сказав больше ни слова.

— А что потом? — тихо спросила Лея.

— Не знаю…. Оля, говорят ушла от Корнева через год после выборов в 2009 году. А эта сученка, Танечка, в 2010 дочь ему родила. Нельзя так говорить, Лея, но многие этой суке желали скинуть, но нет. Карма, она только в женских романах прилетает… увы.

Да сейчас ка! — полыхнула Лея внутри, чувствуя разгорающийся пожар.

— Больше вы к комбинату отношения не имели, да? — тихо спросила она.

— Нет, упаси бог…. Мне и здесь хорошо. Дочка растет золотая. Работа хорошая, деньги вроде как есть. И ты оттуда уходи — не связывайся с этой мерзостью. Корневы — они не про порядочность, совсем не про нее. Мама моя газету их поганую получает, говорит последний выпуск — шедевр. Твоя работа?

— Да, — сглотнув, ответила Лея. — Моя.

— Уходи от них. Ты не пропадешь, а если Танечка на комбинат вернулась, там ловить нечего.

Лея вышла из магазина и поёжилась от порывов холодного январского ветра, что хлестал по лицу, словно пытаясь выгнать из неё тепло подсобки. Она быстро юркнула в свою Элантру, хлопнув дверью, и завела двигатель, чувствуя, как машина оживает под её руками. В салоне пахло кожей и лёгким ароматом её духов, но это не успокаивало.

— Лора? — позвала она, тронув наушник.

— Лея, — тут же отозвался голос сестры, резкий и напряжённый.

— Что скажешь?

— Скажу, что на этот раз кармой этим паршивцам будешь ты. Блядь, Лея, я ведь их даже пожалела… прикинь. Стабильная семья, трое детей… Своих холят и лелеют, а чужих… — Лора замялась, её голос дрогнул от смеси злости и жалости. — Чужих топчут, как сорняки, не моргнув глазом.

Лея сжала руки на руле так, что кожа под пальцами скрипнула. В голове была пустота — звенящая, холодная, как зимний воздух за стеклом. Она была шлюхой, пусть и дорогой, была разрушительницей, лгуньей, мразью, ломающей чужие жизни, психическим инвалидом с израненной душой. Но она не трогала детей. Никогда. Ни при каких обстаятельствах. Эта мысль ударила её, как молот, и она стиснула зубы, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёмное, знакомое, но пока ещё сдерживаемое.

— Что скажешь по… Ольге? — откашлялась Лея, прогоняя ком в горле. — Нашла что-то?

— Лея… — голос Лоры осекся, стал тише, почти умоляющим. — Лея, прошу тебя, только не сорвись. Пожалуйста.

— Что такое, Лора? Говори чётко! — рявкнула Лея, её терпение лопнуло, и голос стал резким, как лезвие.

— Я нашла трёх женщин с такими данными по нашим слитым базам. Но только одна из них… Да сама смотри, — тихо звякнул телефон, и на экране высветилось уведомление.

Лея открыла фото и выматерилась — длинно, грязно, так, как не позволяла себе даже в самые чёрные дни. На неё смотрело её же лицо. Права была Ольга Солодухина — сходство было невероятным, почти пугающим. Ольга Юрьевна Воропаева на снимке казалась размытой копией самой Леи: черты лица чуть менее правильные, чуть мягче, глаза чуть меньше, без той пронзительной зелени, ресницы не такие густые и пушистые, светлые волосы прилизаны в строгий пучок, как будто она хотела спрятать в нём свою красоту. Улыбка на её лице была мягкой, едва заметной, доброй — такой, какой Лея никогда не улыбалась. Это была не она, но могла бы быть — старшая сестра, тень, отражение в мутном зеркале. Теперь понятно почему именно в виде серой мыши ее разглядел Корнев там, в здании парламента.

Что он чувствовал, стоя рядом с той, которую знал? Или с ее копией? Сильнее ли билось его сердце? Или он испугался, что Ольга вернулась в его жизнь?

— Где она сейчас? — резко, отрывисто бросила Лея в наушник, её голос стал твёрдым, почти металлическим. Ей вдруг стало жизненно необходимо увидеть эту женщину, заглянуть в её глаза, понять, кто она и кем была для него.

— Лея… — Лора сглотнула, её голос дрогнул, словно она боялась продолжать. — Её нет.

— Что, блядь, значит — нет? — рявкнула Лея, чувствуя, как ярость снова поднимается в груди, горячая и неуправляемая.

— Она умерла, сестрёнка, — голос Лоры звучал робко, словно пришиблено, будто она сама не верила в то, что говорит. — Умерла… восемь месяцев назад. От онкологии.

— СУУУУУКА! — Лея со всей силы ударила по рулю, и звук глухого удара разнёсся по салону, отдавшись эхом в её ушах. Боль в кулаке была резкой, но она её не чувствовала — только пустота и гнев, что рвали её изнутри. Она ударила ещё раз, и ещё, пока руль не загудел под её руками.

— Это ещё не всё… — голос Лоры стал едва слышным, почти шёпотом, будто она боялась, что Лея взорвётся окончательно.

— Ну? — прорычала Лея, стиснув зубы так, что челюсть заныла.

— Лея… У неё остались мама и… — Лора замялась, и эта пауза была хуже всего.

— Лора, блядь! Не тяни! — Лея почти сорвалась на крик, её терпение лопнуло, как перетянутая струна.

— Дочка, Лея. Воропаева Снежана Владимировна, 2010 года рождения.

Лея замерла. Воздух в салоне стал густым, тяжёлым, как будто его можно было резать ножом. Она смотрела перед собой, не видя ни дороги, ни серого двора за стеклом. Снежана Владимировна. 2010 год. Дочка. Её мозг схватился за эти слова, как за спасательный круг, но вместо облегчения они только глубже затягивали её в водоворот. Воропаева умерла, но оставила дочь — и имя отца в этой истории теперь звучало громче, чем когда-либо. Владимир. Это не могло быть совпадением. Лея медленно выдохнула, чувствуя, как пустота в голове сменяется холодной, кристально чистой решимостью.

— Адрес, — коротко бросила Лея, её голос был резким, как щелчок затвора камеры. — Мне нужен адрес.

— Лея, успокойся, — почти умоляюще просила Лора, её тон дрожал от тревоги. — Прошу тебя, спокойнее.

— Лора, адрес! — Лея повысила голос, не в силах сдержать напор, что рвался из неё. — Я хочу убедиться сама. Я хочу посмотреть на девочку.

— Лея… слушай… — Лора сделала паузу, словно собираясь с силами. — Судя по данным, в 2009-м Оля ушла с комбината и переехала в другой город. Но потом вернулась, незадолго до… смерти. Видимо, уже всё понимала и оставила дочку своей матери: Воропаевой Инне Семёновне. Бабуле 66 лет, если ты появишься на пороге её дома…

— Я не стану врываться в их жизнь, — горько рассмеялась Лея, и смех вышел хриплым, почти надтреснутым. — Я — фотограф, Лора. Я знаю, как быть незамеченной. Но я должна… — Она замолчала, не договорив, но в этой тишине было всё.

— Лея… есть ещё нюанс, — голос Лоры стал тише, но в нём появилась новая, зловещая нотка.

— Ну что ещё? — рявкнула Лея, чувствуя, как нервы натягиваются до предела.

— Дом, в котором расположена квартира матери Ольги… Располагается ровно напротив дома, где жила бабушка Власова. Мы нашли связь, Лея. Мы нашли вообще всё.