35

К ее удивлению они никуда не поехали, Андрей повёл её к противоположному дому — той самой хрущёвке, где когда-то жила его бабушка. Они пересекли детскую площадку, где всё ещё звенели голоса детей, и вошли в подъезд. Лея молчала, пока поднималась за ним по узкой лестнице на третий этаж, ступени которой скрипели под ногами, а стены пахли сыростью и старой краской. Зная, кто такой Андрей Власов — человек с деньгами, властью, связями, — она никак не могла сопоставить его с этим домом, этим подъездом, этой обшарпанной дверью, которую он открыл своим ключом и жестом пригласил её войти.

Но внутри всё оказалось иначе. Квартира встретила её сдержанной роскошью, которая резко контрастировала с убогостью хрущёвки снаружи. Ремонт был сделан по полной программе: тёмный паркет сиял, как зеркало, стены обшиты панелями из ореха, мебель — минималистичная, но явно дорогая, с плавными линиями и кожаной обивкой. На кухне поблёскивала столешница из чёрного гранита, а в гостиной висела картина — абстракция в тёплых тонах, явно не из местного магазина. Лея невольно усмехнулась, качая головой: интерьер этой квартиры скорее подошёл бы апартаментам в Нью-Йорке или Париже, а не старой хрущёвке в заднице мира, затерянной на окраине промышленного города. Она бросила взгляд на Андрея, который снимал пальто и вешал его на крючок из матовой стали, и подумала, что эта квартира — как он сам: скрытая сила, завёрнутая в неприметную оболочку.

Он помог снять ее пальто и жестом пригласил в гостиную — маленькую, но удобную.

— Кофе? Чай?

— Виски, — ответила Лея, не задумываясь ни на мгновение. Она была уверена, что в этой квартире, пропитанной атмосферой сдержанной элегантности, найдется любой элитный алкоголь, какой только можно пожелать.

Андрей лишь слегка улыбнулся, уголки его губ дрогнули в едва заметной усмешке. Он подошел к небольшому шкафчику из красного дерева, стоявшему у стены, и достал оттуда два тяжелых хрустальных стакана. Открыв бутылку, он разлил в них насыщенную жидкость темно-янтарного цвета, от которой исходил тонкий аромат дуба и карамели. Лея взяла свой стакан, не сказав ни слова, не подняв его в традиционном тосте, и одним уверенным глотком осушила его до дна. Затем молча протянула стакан за новой порцией, ее взгляд оставался спокойным, но требовательным.

Андрей, не комментируя, налил еще, и только после этого она позволила себе оглядеться внимательнее. Ее глаза скользнули по стенам, где висели старые фотографии в потемневших деревянных рамках. На одной из них — женщина с тонкими чертами лица и усталым взглядом, мальчик с растрепанными волосами и мужчина с жесткой линией подбородка, все вместе, словно застывшая во времени семья. На другой — мужчина, удивительно похожий на Андрея, но с более резкими чертами, женщина с холодным, почти ледяным выражением лица и подросток лет тринадцати-четырнадцати, в котором Лея без труда узнала самого Андрея. Его глаза на снимке были такими же пронзительными, как сейчас, но в них читалась юношеская растерянность, давно сменившаяся нынешней уверенностью.

И наконец, в самом углу стены, фотография. Мальчик, Андрей, лет 16 и девочка лет 12. Девочка с лицом Снеги.

— Это я и Оля, — пояснил Андрей то, что в пояснении не нуждалось. В глазах его отразились сдержанные тоска и боль.

Лея без слов провела пальцами по фотографии и резко обернулась к Андрею.

— Оля… — он откашлялся, — моя единокровная сестра.

Брови Леи рванули вверх.

— Да, — начал он, глядя куда-то в пустоту перед собой. — Папаша сделал Инну своей любовницей. Это случилось в один из тех приездов сюда, к бабушке. И знаешь, Лея, я его не осуждаю. Мать моя… — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья, — женщина, конечно, красивая, как статуя, холодная и неприступная. До чего же сукой она была! Не знаю, были ли в их браке с отцом хоть какие-то чувства, но, если и были, она их прятала так глубоко, что никто бы не нашел. А Инна… — его голос смягчился, глаза на мгновение загорелись теплом. — Ты не представляешь, какой она была. Добрая, теплая, нежная. Хохотушка, полная огня и задора. Ей было за тридцать, а выглядела от силы на двадцать пять — такая живая, легкая. Ее обожал весь двор, она могла найти общий язык с кем угодно: с ворчливым стариком, с капризным ребенком, с дворовой собакой. Всех умела расположить к себе.

Он сделал паузу, отпил виски, будто собираясь с мыслями, и продолжил:

— Когда родилась Оля, маманя моя узнала. И устроила отцу скандал — форменный, с криками, угрозами, битой посудой. А чтобы ты поняла: мой дед… — он кивнул на фотографию мужчины с жестким лицом, — он был большой шишкой, продвигал отца по всем лестницам. Их брак с матерью — это был союз силы, расчёт, а не любовь. И папочка… он от Оли отказался. Просто вычеркнул ее из своей жизни, как будто ее и не было.

Лея закрыла глаза, чувствуя, как качается мир под ее ногами.

Андрей ловко подхватил ее за локоть и посадил рядом на диван.

— Я любил ее, Лея, — признался он, глядя в пустоту перед собой. Его голос стал тише, почти шепотом, будто слова вырывались из глубины, где он их долго прятал. — Я не любил ни отца, ни мать, но любил бабушку и Ольку. Они единственные видели во мне не наследника, не будущего лидера, а человека. Внука, брата… — Он сглотнул, пальцы сжали стакан чуть сильнее. — Когда мы уезжали, мое сердце обливалось кровью — я понимал, что оставляю ее. То единственное, что было мне по-настоящему дорого. Каждый раз, прилетая к бабушке, которая отца так и не простила за его жестокость, я вез все, что мог привезти для Оли. Одежду — мягкие свитера, яркие шарфы, модные тогда джинсы. Парфюм с цветочным ароматом, косметику — тушь, помаду, что-то блестящее, девчоночье… Все, что могло заставить ее улыбаться, осветить ее лицо той самой светлой, детской радостью.

Он замолчал, провел рукой по волосам, словно стряхивая воспоминания. Лея смотрела на него, не отрываясь, замечая, как тень прошлого проступает в его чертах.

— Инна особо не возражала, — продолжил он, — но в глазах ее уже поселилась боль. Не обида, не злость — просто тихая, глубокая тоска. Она все понимала: что отец отрезал Олю от нас, что я не могу забрать ее с собой, что жизнь идет своим чередом. А я… — он криво усмехнулся, — с каждым годом все больше напоминал отца. Как внешне — те же скулы, тот же взгляд, — так, видимо, и внутренне. Холоднее становился, жестче. И каждый раз, глядя на Олю, я видел в ней то, что сам терял.

Затем Андрей медленно наклонился к Лее, его движения были осторожными, но решительными, властными, как и он сам. Кончиками пальцев он коснулся ее лица — сначала щеки, потом провел по линии скул, задержался у края губ, словно пытался заново обвести знакомые черты, найти в них отголоски другого лица, давно ушедшего в прошлое. Его прикосновение было легким, но в нем чувствовалась странная смесь нежности и тоски, будто он искал в Лее тень Оли, той девочки с фотографии.

Лея не сопротивлялась. Она сидела неподвижно, уставшая, эмоционально выгоревшая, словно виски и рассказ Андрея выжгли из нее последние искры чувств. Но и трепета в ней не было — только холодное, отстраненное принятие происходящего. Она видела, как в его серых глазах, обычно таких стальных и непроницаемых, загораются искры — не то желания, не то воспоминаний, не то чего-то среднего, чему нет названия.

— Она росла, — продолжил Андрей, его голос стал чуть хриплым, будто каждое слово приходилось выталкивать из груди. — И каждый раз, приезжая сюда, я видел, как она расцветает. Как становится похожей на свою мать — те же мягкие движения, тот же теплый блеск в глазах. Как она смеется — звонко, искренне, — и я хотел, чтобы ее никогда не коснулись беды и боль. Тогда я уже мог помогать им по-настоящему — деньгами, связями, чем угодно. Но Инна никогда не брала у меня ни копейки, и Оля тоже. Она просто любила меня, Лея. Не Андрея Власова — перспективного миллионера, не наследника империи, а Андрея — своего брата. Она единственная могла посмотреть мне в глаза и сказать, что обо мне думает. Понимаешь?

Лея молча кивнула, поднося стакан к губам и допивая остатки виски. Жидкость обожгла горло, но не согрела — внутри оставалась все та же пустота. Она смотрела на Андрея, ожидая продолжения, и он не заставил ее ждать.

— А потом она влюбилась, — сказал он, и в его тоне появилась новая нота — смесь боли и ревности. — Нет, не как девчонка, такие, как Оля, не размениваются на глупости. Она полюбила по-настоящему. Лея, — он одним резким движением опрокинул свой виски в рот, словно пытаясь заглушить что-то внутри, — она никогда не говорила, кто он. Никогда не распускала слухи, не приходила ко мне с просьбами, не хвасталась. Она просто любила — так, как могла, как умела, тихо и глубоко.

Андрей встал с дивана, его движения были резкими, почти рваными. Он подошел к окну, задернутому тяжелыми шторами цвета старого вина, и замер, глядя в никуда. Пальцы сжали пустой стакан, костяшки побелели.

— О, этот упырь тупым не был. Совсем нет, — голос его стал ниже, почти угрожающим. — Он увидел ее чувства, Лея, он их узнал. И да, оценил, судя по всему. Так оценил, что в 2010 моя сестренка, моя маленькая, нежная Олька родила девочку. Назвала ее Снежаной. — Он замолчал, и в тишине комнаты повисла тяжесть, которую можно было почувствовать на коже. — А в ее глазах… в ее глазах навсегда погасли искры радости и смеха. То тепло, тот огонь, что делал ее живой, — все исчезло. Она осталась, но уже не та.

— Он… — Лея с трудом вытолкнула из себя слова, — он знал…. О дочери?

— Думаю, да, — пожал плечами Андрей, и в этом жесте сквозило что-то усталое, почти безразличное. — Но что толку, Лея? Его жена и сама родила в это же время. Понимаешь? Он трахал их обеих, Лея. Мою сестру и свою жену. Слезал с одной и шел к другой! Зачем ему дочка Ольги, ублюдок, когда есть свои, родные, ненаглядные?

Лею передернуло — откровенно, до дрожи в плечах. Отвращение волной прокатилось по ее телу, но железная воля, выкованная годами, и привычка прятать эмоции удержали ее лицо неподвижным, словно высеченным из камня. Лишь легкое подрагивание пальцев, сжимавших стакан, выдало бурю внутри.

Андрей продолжил, не замечая или не желая замечать ее реакции:

— Она ушла. Она была слишком гордой, слишком независимой. Ничего не просила, ничего не требовала — просто уволилась, собрала вещи и ушла. Уехала в другой город, забрав с собой дочку. Я помогал им — в той степени, в которой она позволяла. Уже тогда, Лея, я хотел раздавить этого утырка. Уничтожить его. Не просто дело его жизни, а все — его семью, его репутацию, его чертову жизнь… Так же, как он разрушил жизнь моей сестры. — Его голос дрогнул, но тут же стал тверже, словно он сжал кулак внутри себя. — Но она запретила. В ультимативной форме, как умела только она. Посмотрела мне в глаза и сказала, что, если я хоть пальцем трону его или его семью — она не простит. Никогда. Даже тогда, Лея, она его защищала.

Он замолчал, и в комнате снова повисла тишина. Андрей стоял у окна, спиной к Лее, его силуэт казался вырезанным из темноты.

— А я… ненавидел, — продолжил он, голос его стал глухим, почти безжизненным, но в нем дрожала скрытая ярость. — С каждым годом все сильнее. Лея, когда у нее обнаружили рак… Она никому не сказала. Ни мне, ни маме. Обнаружили слишком поздно… Она думала, что худеет из-за внутренней боли, из-за того, что носила в себе все эти годы. А по факту метастазы уже разъедали ее изнутри, как ржа железо. И она вернулась сюда, понимая, что дочь скоро останется совсем одна.

Он сжал кулаки. Андрей повернулся к ней чуть боком, но не смотрел в глаза — его взгляд блуждал где-то вдали, в прошлом, которое он не мог изменить.

— Я… Лея, я ничего не знал. Был в Штатах, работал, строил свою империю… Ничего не знал. А она не стала говорить, чтобы не сделать еще больнее. Ходила на химию — одна, с этими капельницами, с этой тошнотой, зная, что уже не поможет. До последнего боролась, но в одиночестве. Когда ее положили в гроб… — его голос сорвался, и он сделал паузу, чтобы вдохнуть, — Лея, она выглядела как ребенок. Совсем крошечная, худенькая, почти прозрачная. Кожа — как тонкий фарфор, волосы — редкие, тусклые, а лицо… лицо будто уснуло, но не успокоилось.

Он плеснул себе виски и налил Лее. Оба снова выпили залпом.

— Я сорвался, Лея. У меня снесло крышу. Я в тот же день хотел просто нанять киллеров, чтобы они полностью расправились с семьей Корнева. Вырезали под корень, раз и навсегда. Чтоб не осталось и следа этой семьи на земле. Всех, Лея. От Розы до самого ублюдка. В тот день я впервые в жизни напился до полной потери памяти. До черноты, до провала. А когда очнулся — здесь, в этой комнате, на этом самом диване, — понял, что убивать их слишком просто. Я хотел, чтобы он мучился. Чтобы сгорал так же, как сгорала моя сестра. Чтобы видел, как рушится его жизнь, как все, что он строил, превращается в пепел. Чтоб деградировал до состояния подзаборного бомжа — за то, что сделал. Нет, Лея, не за то, что Оля его полюбила, а за то, что позволил ей поверить в его любовь. Понимаешь?

Он шагнул к ней, резко, словно не в силах больше сдерживаться. Его руки нашли ее лицо, пальцы сжали скулы, и он впился в ее губы огненным поцелуем — жадным, грубым, почти болезненным. В этом движении не было нежности, только отчаяние и срыв, будто все, что он держал в себе годами, выплеснулось в этот момент. Тормоза, которые он так долго чинил, разлетелись вдребезги.

И Лея ответила. Не потому, что хотела, а потому, что тело этого требовало. Не просило — нет, оно кричало, настаивало на разрядке. От того, что она услышала, от сексуального напряжения, которое она терпела слишком долго, сохраняя себя для другого. Но тот, другой — Корнев — не заслуживал ни капли ее чувственности, ни искры ее огня. Ему достанется только механика, холодная и пустая. А здесь, сейчас, вся ее страсть, ее бунтующая плоть — для Андрея. Она вцепилась в него с той же силой, отдаваясь моменту, потому что это было нужно — ей, ему, их общей ярости.

И, как всегда, она словно разделилась сама в себе. Ее тело полностью подчинилось страсти Андрея, отвечало на его поцелуи, на его жадные, почти яростные движения. Он срывал с нее одежду — блузку, юбку, белье, — и его губы оставляли горячие следы на ее груди, животе, снова находили ее рот. Он на руках отнес ее в спальню и бросил на кровать, и его руки, сильные, уверенные, ласкали ее с такой настойчивостью, будто он хотел выжечь из нее все, что она держала внутри. Лея видела себя со стороны — не себя, а свое тело, свои инстинкты, подчиненные этому ритму. Оно изгибалось под ним, отзывалось на каждое прикосновение, вопило от восторга под жаркими ладонями красивого и сильного мужчины, отдавалось ему, подстраиваясь под малейшую прихоть, работая как отточенный механизм. Но сама она — ее сознание, ее душа — была где-то далеко. Очень далеко. Там, где не было ни звука, ни ощущений, только пустота, холодная и непроницаемая.

И безопасность.

Андрей же не мог насытиться. Он ждал этого слишком долго — не только ее тела, но и этого момента, когда все барьеры рухнут. Женщина под ним была идеальной — не просто податливой, а живой, отзывчивой, словно она знала, чего он хочет, предугадывая его желания на долю секунды раньше, чем он сам их осознавал. Ее движения, ее дыхание, ее кожа — все было как продолжение его собственных порывов, и он тонул в этом, теряя контроль, которого у него и так почти не осталось.

А потом она, как всегда пришла в себя. Лежа на простынях, чуть мокрая от пота, увидела потолок, ощущая жар лежащего рядом мужчины. Мужчины, который осторожно и бережно гладил ее руку и спину, зарывался в волосы, иногда целуя в шею.

Она шевельнулась, собираясь встать, но его рука тут же сжала ее запястье — не грубо, но настойчиво.

— Не уходи… — голос его был тихим, почти умоляющим.

Лея замерла, подчиняясь не столько его просьбе, сколько собственному состоянию. Она прислушивалась к истоме, разлившейся по всему телу — сладкой, утомленной эйфории, которая приходит после хорошего секса. Ей нравились такие моменты: когда плоть, довольная и сытая, затихала в блаженной усталости, а разум еще не успевал вернуться с той далекой орбиты, куда она его отправляла. Это было безопасно и приятно.

— Лея… — Андрей придвинулся ближе, обнял ее, прижимая к себе. Его руки были теплыми, сильными, но теперь в них не было агрессии — только потребность удержать. — Это я выкупил твое фото…

— Я знаю, — сонно отозвалась она, закрывая глаза. Голос ее был мягким, чуть хрипловатым от усталости. — Зачем?

— Потому что хотел… — шепнул он, касаясь губами ее виска. — Хочу, — поправился он, и в этом слове прозвучала какая-то детская упрямость. — Тебя… — Его пальцы скользнули по ее лицу, осторожно обвели скулы, губы, затем он поцеловал ее закрытые веки, словно запечатывая что-то важное. — Еще там, в Москве, думал… что ты просто похожая на Олю…

— Шлюха? — подсказала Лея, и в ее тоне мелькнула сухая ирония, но без злобы.

— Нет… — он замялся, явно смутившись, — да… Прости… — Андрей отвел взгляд, но тут же вернулся к ней, словно боялся упустить. — А потом увидел, как ты работаешь. Ты… ты как сладкий яд, как наркотик, который проникает под кожу. Ты настолько умна, Лея, что даже мне становится страшно. Не просто красива, не просто желанна — ты опасна. И я не могу отвести от тебя глаз…. И не только я… он — тоже. Я видел, как он смотрел на тебя там, на совещании у губернатора. Как ревниво ловил твою фигуру взглядом. Как замечал внимание других мужчин. И я был зол…

— Это всего лишь работа… — сонно ответила Лея. — А я хочу спать, Андрей….

Он только улыбнулся и поцеловал ее в уголок губ, выключая свет и прижимая к себе. Лее было все равно, она просто хотела провалиться в черное ничто.