40

Таня лежала на холодной огромной кровати, уставившись в тёмный потолок. За эти несколько недель такое состояние стало для неё почти привычным, почти понятным, но всё ещё не принятым. Нет, она не плакала, не каталась в истерике, не била посуду — она просто ждала. Чего? Да она и сама толком не знала, и эта неизвестность грызла её изнутри, как голодный зверь.

Все праздники Володя был с ней и не с ней. Он словно раздвоился, раскололся на две части: одна — здесь, с ней, с детьми, с домом, семьёй, друзьями, привычным фасадом их жизни; а другая — улетала туда, куда у Тани не было доступа, в какой-то закрытый мир, куда её не пускали даже взглядом. Она всё видела, всё знала, всё понимала — и от этого становилось только хуже. Разве не замечала, как на детском празднике его глаза лихорадочно искали одну-единственную фигурку в толпе? Он смеётся, что-то говорит ей, своей жене, подносит бокал к губам, а взгляд — там, с той, другой. С той, что моложе, изящнее, с тонкой талией и кошачьей грацией. И, возможно — Таня стиснула зубы от этой мысли, — умнее.

Ни одного неверного движения, ни одного промаха. С ним — ровное общение, с искрами в глазах, с ней самой — спокойное, деловое, без грамма высокомерия или превосходства. Ни ехидной ухмылки, ни малейшего повода зацепиться, вцепиться, обвинить. С коллегами — смех, уважение, умение слушать и слышать, как будто она родилась с этим даром. Таня закрыла глаза и глухо застонала сквозь сжатые зубы, почти зарычав от бессилия. Она ничего не могла сделать с тем, что происходит. Ничего. И это доводило её до белого каления, до желания сорваться, выплеснуть свою ярость и ненависть.

Слёзы не шли. Глаза оставались сухими, пустыми, безжизненными, как эта постель, в которой Владимир последний раз спал в середине декабря — больше месяца назад. В тот день он вернулся хмурый, усталый, отвечал рассеянно, односложно, словно все его мысли витали где-то далеко. И постоянно проводил пальцем по губам — новый жест, которого раньше не было, который она заметила сразу и который теперь резал её, как нож. После позднего ужина ушёл в кабинет, работать, как сказал ей, бросив это через плечо, даже не обернувшись. И так почти каждый день. А после аварии — даже домой часто не приезжал, оставался на комбинате, в своём бетонном убежище.

Она молчала. Что тут скажешь? Закатить истерику? Обвинить? В чём? От него не пахло чужой женщиной — только после этих проклятых выездов в область, но и тут доказать что-то было невозможно. Он просто отвозил белобрысую суку домой — и всё, никаких улик, никаких зацепок. Если бы ненависть умела убивать, эта тварь уже лежала бы в гробу, а земля над ней была бы выжжена до пепла. Но Таня ничего не могла сделать со своими эмоциями — они кипели, бурлили, рвались наружу, а выхода не находили — она должна была держаться, хоть это и оказалось невероятно сложно.

Новый год — подарки, поздравления, друзья, родственники. Улыбки, тосты, звон бокалов. И впервые — отказ уехать отдохнуть на три-четыре дня. «Дела», — коротко бросил он, и Таня проглотила это, как горькую пилюлю, не задавая вопросов.

Она повернулась на другой бок, скрип пружин в тишине показался оглушительным. Он должен был уже прилететь. Или что, опять на комбинат? Да, дела плохи, очень плохи. В любой момент всё может рухнуть — на этот раз за Владимира взялись всерьёз, и все его связи в Москве, которыми он так гордился, оборвались на корню, как гнилые нитки.

Внезапный хлопок входной двери заставил её вздрогнуть всем телом, будто током ударило. Пришёл. Шаги на лестнице — тяжёлые, знакомые. Идёт к детям. Всегда идёт к детям — что бы ни случилось, сначала к ним, это было его нерушимым правилом. Она повернулась лицом к стене и сделала вид, что спит, натянув одеяло до подбородка. Зайдёт? Или… снова нет?

Звук воды в ванной — долгий, монотонный, как шум дождя. Таня медленно поднялась, набросила халат на плечи, завязала пояс дрожащими пальцами. Может… зайти? Обнять сзади? Прижаться к нему, вдохнуть его запах — тот, что когда-то был только её? Ну не выгонит же… Максимум скажет, что устал, мягко поцелует в лоб, как ребёнка, и велит идти спать.

Еще хоть раз…

Она шагнула к двери, босые ноги коснулись холодного пола, и сердце заколотилось — от страха, от надежды, от того, что она сама не знала, чего ждёт от этого шага.

Подошла ближе и вдруг замерла, не веря ни своим ушам, ни своим чувствам.

Из-за двери доносились странные звуки — сдержанные, сдавленные до хрипоты, рвущиеся рывками, прерывающиеся, как дыхание умирающего. Это был не стон, не крик — это были всхлипы, голая, чистая боль, вырывающаяся из груди против воли. Она стояла, прижав ладонь к губам, боясь пошевелиться, боясь даже дышать, чтобы не спугнуть этот момент, который казался одновременно чужим и невыносимо близким. Это был он — её Владимир, тот, кого она знала, как скалу, как стену, как человека, который никогда не ломался. И теперь он плакал — тихо, глухо, почти беззвучно, но каждый всхлип резал её, как нож, острее, чем все её подозрения, чем вся её злость.

Таня прислонилась лбом к холодной деревянной двери, чувствуя, как дрожь пробегает по её телу. Она не знала, что делать — ворваться внутрь, обнять его, закричать? Или уйти, притвориться, что ничего не слышала? Но этот звук — эта рваная, живая боль — держал её на месте, парализовал, заставляя слушать и чувствовать то, чего она не хотела понимать, не хотела принимать, не хотела даже знать.

Она почти видела его — некрасивое, угловатое лицо, перекошенное мукой, те черты, которые она знала наизусть. Почти видела, как застыли в уголках его карих глаз тонкие хрустальные капли, повиснув на длинных ресницах, как они дрожат, но не падают. Её воображение рисовало его так ясно, что она задохнулась от этого образа, от этой уязвимости, которой в нём никогда не было раньше.

Ноги подкосились, и она не удержалась — медленно осела на холодный пол, прижимая руку ко рту, чтобы заглушить рвущийся наружу стон. Что они наделали? Что они оба натворили? С собой, друг с другом, со своей семьёй? Вопросы бились в голове, как птицы в клетке, но ответов не было — только боль, глухая, тяжёлая, как камень на груди. И робкие сожаления… может, у них еще был шанс? Может хоть один?

Опустив взгляд, она вдруг замерла. На холодном полу, в тусклом свете из-под двери, отчетливо виднелись красные капли — кровь. Они тянулись тонкой дорожкой, начинавшейся где-то у детской комнаты. Сердце ухнуло в пропасть, лёгкие сжались, и Таня вскочила на ноги, будто её подбросила пружина. Не думая, не рассуждая, она рванула ручку двери и ворвалась в ванную.

Он сидел на краю их огромной ванны, закрыв лицо рукой, сгорбившись, как сломанный человек. Его грудь, лицо и валявшаяся на полу мокрая рубашка пропитались кровью — алой, свежей, ещё блестящей в свете лампы. Кровь сочилась из его носа, стекала по подбородку, капала на брюки, смешиваясь с водой, которой он, видимо, пытался умыться. Его плечи дрожали, дыхание было рваным, а пальцы, сжимавшие лицо, были перепачканы красным. Он не заметил её сразу — или не хотел замечать, — и в этом зрелище было что-то настолько страшное, настолько непоправимое, что Таня замерла на пороге, не в силах ни крикнуть, ни шагнуть к нему.

Молча, не глядя в глаза сняла одно из полотенец и подала ему. Он принял, не поднимая на нее глаз, мокрых то ли от воды, то ли от слез.

Она вышла, спустилась на кухню и взяла лед в холодильнике, завернула в еще одно полотенце и поднялась снова к нему, прикладывая к лицу.

Их глаза наконец встретились. И Таня поняла одно — разговора не миновать.

Не сегодня и не сейчас.

Завтра. Утром или днем. Но этот разговор будет.

И ничего не останется прежним.

* * *

Утром он уехал. Таня слышала тревожный телефонный звонок, резкий, как сирена, разорвавший тишину дома. Потом — его быстрые сборы: шорох одежды, звяканье ключей, торопливые шаги на лестнице, отдающиеся эхом. Он спешил так, что даже не оделся как обычно в деловой костюм, натянув старую футболку и джинсы — не его стиль, не его привычный лоск. Ушёл, хлопнув дверью, и через минуту она услышала рёв мотора — он сам сел за руль, не дожидаясь водителя.

И снова слёз не было. Только горькое, тяжёлое понимание, что у неё больше нет мужа, нет семьи. Что все закончилось. Потому что он снова, снова и снова выбирал не ее, он выбирал что-то другое, кого-то другого, и это знание оседало в её груди, как холодный пепел, гасивший последние искры надежды. Глупой надежды, которая у нее еще сохранялась, не смотря ни на что. Наивной, чисто женской надежды.

Владимир вернулся в обед.

Таня ждала. Терпеливо ждала, не поехав на работу — сил не осталось даже на видимость нормальной жизни. Проводила детей в школу, оставила Розу дома, а сама сидела у окна, бездумно наблюдая, как снежинки медленно падают в саду, укрывая голые ветки белым саваном. Почти три месяца назад, когда она вернулась на комбинат, могла ли она представить, что всё рухнет так быстро? Работа, семья, бизнес — всё, что казалось прочным, рассыпалось, как карточный домик под порывом ветра.

Из окна она увидела чёрный «Ауди» со знакомыми номерами, въехавший во двор. Машина остановилась, но Владимир не торопился выходить — сидел внутри, неподвижно, словно собирался с духом. Наверное, этот разговор дастся ему не легче, чем ей. Но он — влюблён, он надеется на что-то новое, на какой-то другой мир, который манит его, как мираж. А она… она осталась здесь, в руинах того, что когда-то было их жизнью.

Она усмехнулась.

Иллюзии.

Слёзы не шли. Совсем. Глаза оставались абсолютно сухими, как выжженная пустыня, где уже не осталось ни капли влаги. Она отвернулась от окна и поставила чайник на плиту — простое, механическое действие, немного успокаивающее, как якорь в этом хаосе. Сцепила зубы, пряча ярость и обиду, которые клокотали внутри, как кипящая лава. Пряча презрение к тому, кого она всегда считала сильным, непоколебимым, а он оказался таким же слабаком, как и все вокруг — ведомым, сломленным, готовым бросить всё ради иллюзии.

Хлопнула входная дверь, Таня прикрыла глаза, готовая как львица, к броску.

В гостиной раздались голоса: мужской — Владимира и детский, тихий-тихий, настолько тихий, что сначала Тане показалось, что это ее воображение играет с ней.

Но нет, ребенок опять что-то сказал, а Владимир терпеливо ответил.

Неужели проснулась Роза и первая вышла к отцу?

Таня встала, поправила одежду и вышла в гостиную.

Но там, на диване, в её уютной, красивой гостиной, сидела не Роза. Маленькая, миниатюрная девочка, худенькая, почти утопающая в огромных подушках. На ней была одежда — простая, потёртая, никак не сочетающаяся с роскошью их дома: мятая красная курточка, слишком большая для неё, и штаны с выцветшим узором. Она сжалась в комочек, обнимая старого, облезлого плюшевого медведя, чья шерсть местами вытерлась до ниток. Светлые, чуть спутанные волосёнки падали на лицо, острый носик выделялся на бледной коже, а глаза — большие, карие, такие знакомые, такие до боли знакомые — смотрели на мир с тревогой и страхом.

Тане показалось, что её ударили под дых — сильно, без предупреждения, выбив весь воздух из лёгких. Она замерла на пороге, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Девочка бросила на неё быстрый, испуганный взгляд и сжалась ещё сильнее, словно хотела стать невидимой, спрятаться за этим жалким медведем. Ровесница Розы — похожая и не похожая одновременно, как отражение в кривом зеркале.

Владимир сидел на корточках перед малышкой, одной рукой опираясь на диван. Он поднял глаза на жену — медленно, тяжело, словно этот взгляд весил тонну. В его лице было всё: вина, усталость, страх и много чего еще, смешавшегося в один коктейль. Он не сказал ни слова, но его молчание было громче любых объяснений. Таня стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как её мир, и без того треснувший, рушится окончательно.

— Чей это ребёнок? — прошептала Таня, её голос дрожал, как натянутая струна, готовая лопнуть.

— Мой… — едва слышно выдохнул Владимир, опустив глаза. — Моя дочь… Таня.

Сознание взорвалось сотней осколков, острых, как стекло. Невозмутимая, спокойная, сдержанная женщина, которую все знали, исчезла. На её месте стояла фурия, готовая убивать. Её глаза вспыхнули безумным огнём, губы задрожали, а руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Наконец-то она отпустила эмоции.

Владимир это понял мгновенно. Он резко вскочил на ноги, схватил жену за локоть и почти силой потащил её на кухню, подальше от девочки, подальше от гостиной, где всё ещё дрожала эта маленькая тень.

— Таня… послушай… — начал он, но голос его утонул в её ярости.

— Нет, Корнев, заткнись! Слышишь меня, заткнись, пока я не разбила тебе голову чем-нибудь! — внутри неё клокотала первозданная ярость, как лава, готовая выжечь всё вокруг. — Как ты мог, сука⁈

— Таня… — он снова попытался вставить слово, но она не слышала. Не хотела слышать. Её мир рушился, она была к этому не готова и его голос был как соль на рану.

— Ты мне изменял… — прошептала она, едва держась на ногах, её тело качнулось, как от удара. — Ты… Когда я ходила беременная Розой, ты… Ты трахал другую бабу!

— Таня, стой! — Владимиру пришлось повысить голос, почти рявкнуть, чтобы пробиться сквозь её крик. — Это случилось…

— Ублюдок! Ах ты ублюдок! — Таня схватила с полки фарфоровую статуэтку — изящную фигурку балерины, подарок на годовщину, — и с размаху швырнула её в мужа. Владимир успел увернуться, и статуэтка разлетелась о стену с оглушительным звоном, осколки брызнули по полу.

— Таня… ты злишься… послушай… — он поднял руки, пытаясь её успокоить, но это было всё равно что махать красной тряпкой перед быком.

— Злюсь? Я злюсь? — её трясло, голос срывался на визг, глаза сверкали, как у зверя, загнанного в угол. — Ты совсем охуел, Корнев? Ты, паскуда, мне сейчас будешь что-то говорить⁈ — От властной королевы, которую все уважали, не осталось и следа. Она крыла его матом, как базарная торговка, выплёвывая слова с такой злобой, что они резали воздух. — Ты… Забирай этого ублюдка отсюда, Корнев, и выметайся куда хочешь! Проваливай вместе с этой мелкой дрянью! И из моего дома, и из моей жизни!

— Таня! Это и мой дом тоже! — внезапно рыкнул он, его голос загремел, перекрывая её вопли. Лицо покраснело, вены на шее вздулись. — Да, я изменил тебе. Один, мать его, раз!

— Твой дом? Твой⁈ — она шагнула к нему, её пальцы дрожали от желания вцепиться ему в горло. — Ты всех своих ублюдков сюда как котят паршивых притаскивать будешь? От той драной кошки тоже? Она тоже уже забрюхатела от тебя? Оттрахал её уже? Где, Корнев, где? В машине, на заднем сидении, как шлюху подзаборную? Или как хороший босс прямо на столе в кабинете? А может, на свою квартирку отвёз, и среди блох и клопов её имел, как последнюю потаскуху⁈

Её голос звенел, срываясь на хрип, глаза горели такой ненавистью, что казалось, она сейчас бросится на него с ножом. Владимир стоял, стиснув зубы, его кулаки сжимались и разжимались, но он не отвечал — только смотрел на неё, как на бурю, которую не остановить. А Таня уже не могла сдержаться — её ярость была стихийной, неуправляемой, и она выплёскивала её, как яд, не заботясь о том, что останется после.

— Ты что, думал я не вижу, как ты слюной исходишь, глядя на эту подстилку? Как провожаешь ее своим мерзким похотливым взглядом, как трахаешь мысленно? Да я поняла это с той минуты, как она разделась для тебя там, в цеху! Больно ей кого-то спасать надо было — она для тебя то устроила! Весь этот цирк, а ты…. Кобель, увидевший сиськи! Тебе моих мало было? Или пизда у нее поперек? Что не так, Корнев?

— Таня….

— Отвечай, мразь! — Таня шагнула ещё ближе, её голос сорвался на хрип, но она не останавливалась, не могла остановиться. — Где ты её драл, эту свою подстилку? Или ты их десятками по углам трахаешь, пока я тут детей твоих ращу, дом держу, как дура последняя⁈ Ты хоть понимаешь, что ты со мной сделал, скотина⁈

Владимир тяжело выдохнул, его лицо исказилось — смесь гнева, стыда и отчаяния. Он шагнул к ней, пытаясь перехватить её руки, но она вырвалась, толкнув его в грудь с такой силой, что он качнулся назад.

— Таня, хватит! — рявкнул он, голос задрожал от напряжения. — Это было один раз, один чёртов раз, семь лет назад! Я не знал про Снежану, клянусь тебе! Её мать… Оля… — голос его дрогнул, — она умерла, Тань… Снега жила с бабушкой, а та сейчас в больнице…

— Один раз⁈ — Таня рассмеялась, но это был не смех, а горький, истеричный вой, от которого кровь стыла в жилах. — Один раз, и у тебя от этого дрянь с глазами твоими на диване сидит⁈ Ты думаешь, я поверю в эту херню, Корнев? Ты мне семь лет мозги пудрил, а я, дура, верила, что ты мужик, что ты мой! А ты — грязный кобель, который за юбкой каждой бегает! Ольга значит? Вот в кого ты сунул тогда? Тварь эта… а ты вкусам не изменяешь — эта твоя сука — один в один Оленька, так?

Она схватила со стола чашку — ту самую, с дурацким цветочным узором, которую он подарил ей на какой-то праздник, — и швырнула в него. Владимир увернулся, чашка разбилась о стену, осколки разлетелись по полу, как её собственная жизнь.

— Таня, я не хотел этого! — он почти кричал, пытаясь пробиться сквозь её ярость. — Я не знал, понимаешь? Мне позвонили из больницы, бабушка там, девочка — одна! Я не мог её бросить там одну!

— Не хотел⁈ — Таня ударила кулаком по столу, так что задрожали ложки в ящике. Её глаза пылали, слёзы наконец прорвались, но она их не замечала, они только добавляли огня её гневу. — Ты не хотел, а я теперь должна это дерьмо в своём доме терпеть⁈ Ты притащил сюда свою ошибку, свою похоть, и думаешь, я это проглочу⁈ Да я тебя ненавижу, Корнев! Ненавижу до костей, до последнего твоего вздоха!

— Это мой ребёнок, Таня! — он шагнул к ней, его голос сорвался на рык, вены на шее вздулись, как канаты. — Моя дочь! Я не могу её выкинуть, как мусор! Что бы ты сделала на моём месте, а?

— Твой ребёнок⁈ — она выплюнула эти слова, как яд, её лицо исказилось от презрения. — Это твоя грязь, твой позор! Ты мне всю жизнь сломал, а теперь ещё и её сюда приволок, чтобы добить меня окончательно⁈ Забирай её и вали, слышишь? Вали к своей шлюхе, к своей новой бабе, к чёрту на рога — мне плевать! Собирай манатки и проваливай к своей Лее! Обрадуй ее своим выблядком, своим ублюдком! Но из моего дома — вон!

— Это наш дом, Таня! — Владимир ударил кулаком по стене, штукатурка посыпалась мелкой пылью. — Я не уйду! И Снежану не брошу! Она ни в чём не виновата, ты хоть это понимаешь⁈

— Наш дом⁈ — Таня шагнула к нему, её голос дрожал от ярости, но в нём была уже не только злость, а что-то ещё — боль, рвущая её на куски. — Это был наш дом, пока ты не превратил его в бордель для своих выблядков! Ты мне всю жизнь в лицо плюнул, Корнев! Ты думаешь, я буду тут сидеть и нянчить твоих ублюдков от шлюх, пока ты по области их собираешь⁈ Да чтоб ты сдох, тварь! Чтоб тебя раздавило под твоим сраным комбинатом, вместе с твоей белобрысой сукой и этой мелкой дрянью!

Она задохнулась от собственных слов, грудь её вздымалась, слёзы текли по щекам, но она уже не могла остановиться. Ярость, боль, унижение — всё смешалось в ней в один горящий клубок, и она бросала в него эти слова, как камни, надеясь, что хоть одно попадёт в цель, хоть одно заставит его почувствовать то, что чувствует она. А он стоял, тяжело дыша, сжимая кулаки, и смотрел на неё — не с ненавистью, а с какой-то растерянной мукой, от которой ей хотелось кричать ещё громче.

— Пошел вон! — прорычала львица, — забрал свое отродье и пошел вон! Пока я вас силой отсюда не выкинула! У меня хватит на это сил, Корнев! Богом клянусь, хватит!

— Хватит так говорить о моем ребенка, — отчеканил он. — Я найду нам с ней жилье, и мы уйдем.

— А что, на глаза своей прошмандовки ее тащить не хочешь, папаша года?— с ядовитой ненавистью прошептала Таня, шагнув к нему так близко, что могла чувствовать его тяжёлое дыхание. Её губы скривились в презрительной усмешке, но глаза горели, как угли. — Знаешь, Корнев, мне ведь тебя даже жаль. Старый пень, полезший на молодую сучку! Инфаркт на ней не хватит, тварь? Вон вчера, видать, с усилий кровь носом пошла, не на ней, интересно?

Владимир замер, его лицо побледнело, а в глазах мелькнула тень — смесь стыда и ярости. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели, но голос его остался ровным, хоть и дрожал от напряжения.

— Таня, хватит, — выдавил он, почти шепотом, но в этом шепоте была сила, которой он пытался удержать себя. — Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Не знаю⁈ — она рассмеялась, коротко, зло, как будто выплюнула этот смех ему в лицо. — Я знаю всё, Корнев! Ты думаешь, я слепая? Думаешь, я не вижу, как ты на неё пялишься, как слюни пускаешь, как бегаешь за ней, как кобель за течной сукой⁈ Да весь комбинат за этой комедией наблюдает, как ты волочишься за ней, престарелый мачо. Все над тобой ржут от души, как ты раз за разом себя идиотом выставляешь. Дела в области, да? А на обратном пути ее шпилил? Вот Витьке-то шоу было, наверное! Давай, Корнев, расскажи в подробностях! Ты ж мастер в постели, морду свою уродливую компенсируешь!

Владимир побелел как молоко, только темные глаза еще жили на восковом лице.

— Ничего не было… — зло и отчаянно бросил он. — Ничего, Таня! Не потому, что я не хотел, а потому что она меня не захотела!

— Да кто тебя вообще захотел-то по-настоящему? — издевательски бросила Таня, выплескивая все, что накопилось внутри. — Думаешь мне по первости не противно было с тобой ложится? Нет, в постели ты мастер, не спорю, но на себя в зеркало глянь! Ты же больше ни на что не годен! Твой комбинат рухнет, Корнев, и ты никому не будешь нужен. Ты же пустышка без своего комбината! Ни на что больше не годен, ни хрена не можешь, кроме как деньги швырять! Без бабок ты — ноль, Владимир! Ни одна баба, ни одна чертова шлюха на тебя даже не плюнет, если у тебя не будет твоего сраного кошелька!

Владимир замер, его лицо исказилось, как от удара. Он медленно поднял глаза, посмотрел на неё — прямо, тяжело, с какой-то мрачной решимостью. А потом заговорил, и каждое слово падало, как камень, тяжёлое, острое, безжалостное.

— Знаешь, — он сжал зубы, голос его стал низким, звенящим от напряжения, — ты права, Таня. Полностью. Целиком. В одном ты ошиблась: кое-кому я был нужен любым. И да, Таня, семь лет назад я любил Ольгу! И секс с ней был — пусть всего один раз, но этот раз стоил всех остальных! Она не закрывала на меня глаза, она смотрела прямо на меня и любила меня таким, какой я есть. Она ничего не взяла… Она даже про Снежану мне не сказала, узнав, что ты беременна. Берегла меня. И если я о чём жалею, так только о том, что не выбрал её тогда. Что долг, ответственность и стабильность поставил выше любви, выше той женщины, которая за одну ночь дала мне больше, чем ты за все эти годы!

Таня задохнулась, её лицо побледнело, глаза расширились, как будто он не словами её ударил, а кулаком в грудь. Она открыла рот, чтобы ответить, но голос пропал — только сдавленный хрип вырвался из горла. Её руки задрожали, она отступила назад, упёрлась спиной в стену, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Его слова жгли её, раздирали, как ножи.

— Ты подставила меня, Таня, — продолжил он с ужасающей прямотой, его голос стал холодным, как лезвие, но в нём было что-то ещё — усталость, почти отчаяние. — Ты обрушила на меня скандал, сделала монстром в глазах людей, а она — спасала. Мягко, спокойно, не только меня, но и тех женщин, которые пострадали из-за нашей семейки. Делала это с полной отдачей, с присущей ей добротой и мягкостью. И да, Таня, когда я увидел Лею — я захотел её сразу. С первого грёбаного взгляда в паршивом лифте парламента, одетую в не пойми что. Захотел так, что готов был дать распоряжение СБ найти эту девушку. Но заставил себя этого не делать! Заставлял себя забыть, выбросить из головы! Она не была Олей, только отражение. Но даже это отражение вызвало у меня отклик до потери сознания.

Таня смотрела на него, её глаза наполнились слезами, но она не могла их выпустить — они жгли её изнутри, как кислота. Каждое его слово было как удар, как пощёчина, как признание того, что она никогда не была для него тем, чем была эта Ольга, эта Лея. Её грудь сжалась, дыхание стало рваным, а в голове пульсировала только одна мысль: он любил другую. Любит другую. Всегда будет любить другую.

— Ты… — выдавила она наконец, голос хрипел, дрожал, но в нём была такая ненависть, что она могла бы сжечь всё вокруг. — Ты… жалкий ублюдок, Корнев! Ты мне тут рассказываешь про свою любовь, как будто это что-то оправдывает⁈ Ты хотел её с первого взгляда, а я что? Я была твоей подстилкой, твоей удобной женой, пока ты по лифтам за юбками гонялся⁈ Да ты просто старый кобель, который не может держать себя в штанах!

Владимир шагнул к ней, его лицо исказилось — смесь гнева и боли, но он остановился, сжал кулаки, словно боялся, что сорвётся.

— Я не гонялся, Таня, — прорычал он, голос дрожал от напряжения. — Я держал себя в руках! Все эти годы — держал! Любил тебя, как мог, защищал, даже от самой себя! А устоять перед Леей не смог….

Он открыл рот, чтобы что-то добавить, но в этот момент из гостиной донеслись крики, возня и плач.

Оба рванулись туда, чтобы понять в чем дело.

В гостиной царил хаос. Роза и Снежана вцепились друг в друга в смертельной схватке, как два маленьких зверька, не знающих пощады. Роза, с горящими глазами и растрёпанными волосами, держала Снежану за светлые пряди, дёргая с такой силой, что та вскрикивала от боли. Снежана, сжавшись в комок, била Розу маленькими кулачками в грудь, её лицо было перепачкано слезами и яростью. Они катались по полу, визжа, толкаясь, опрокидывая всё на своём пути — подушки с дивана, старого медведя, который валялся теперь в углу, и даже маленький журнальный столик, с которого с грохотом упала ваза.

— Роза! Снежана! — крикнул Владимир, бросившись к ним, его голос загремел, как раскат грома. Он схватил Розу за плечи, пытаясь оттащить её, но та вырывалась, продолжая кричать.

— Она сказала, что ты её папа! — визжала Роза, её голос срывался на плач, но в нём была такая злость, что она казалась взрослой. — Она врёт! Ты мой папа, мой!

Снежана, вырвавшись из ослабевшей хватки Розы, отползла к дивану, прижимая к себе колени. Её большие карие глаза, полные слёз, метались между Владимиром и Таней, как у загнанного зверька.

— Я не вру… — прошептала она, голос дрожал, почти пропадал. — Он мой папа… Баба сказала…

Таня стояла в дверях, её лицо побледнело, руки бессильно повисли вдоль тела. Она смотрела на эту сцену — на свою дочку, на эту чужую девочку, на мужа, который пытался разнять их, — и чувствовала, как внутри всё рушится окончательно. Её дочь, её маленькая Роза, билась с этой Снежаной, как с врагом, а Владимир… Владимир был между ними, как человек, разорванный на части.

— Прекратите! Обе! — рявкнул он, наконец оттащив Розу в сторону. Он держал её за плечи, но она всё ещё вырывалась, её маленькое лицо было перекошено от гнева и боли. — Роза, успокойся!

— Отпусти меня! — крикнула Роза, ударив его по руке. — Ты её привёл! Ты её сюда притащил! Я её ненавижу! И тебя ненавижу!

Таня шагнула вперёд, её голос, хриплый от слёз, которые она всё ещё сдерживала, прорезал воздух:

— Владимир, забери её и убирайтесь! Сейчас же! — Она указала дрожащей рукой на Снежану, которая съёжилась у дивана, глядя на всех огромными испуганными глазами. — Это твой бардак, Корнев! Ты это сюда притащил, ты и разгребай!

В этот момент Снежана вдруг рванула к Розе, как маленький вихрь, её худенькие ручки молниеносно выхватили своего облезлого медвежонка и смятую фотографию, выпавшую из кармана. Она ударила Розу по руке, отбирая своё, — резкий, отчаянный жест, полный детской злобы. Роза вскрикнула, расплакалась ещё громче, вцепившись в отца, её маленькая рука покраснела, на коже проступила яркая алая полоса.

У Тани сдали нервы. Всё, что она держала в себе — ярость, боль, унижение, понимание конца — вырвалось наружу, как лава из вулкана. Она стремительно шагнула к Снежане, её движения были быстрыми, точными. Прежде чем Владимир успел среагировать, прежде чем он успел хоть что-то сделать, Таня размахнулась и ударила Снежану по лицу — сильно, от души, с такой силой, что девочка рухнула на спину, ударившись о пол с глухим стуком.

Снежана вскрикнула — тонко, пронзительно, её маленькое тело сжалось, руки прижались к щеке, которая тут же покраснела, наливаясь багровым пятном. Медведь выпал из её рук, фотография смялась под ней, а глаза — огромные, карие, полные слёз — уставились на Таню с ужасом и непониманием.

— Таня! — заорал Владимир, его голос сорвался на хрип, он отпустил Розу и бросился к Снежане, подхватывая её с пола. — Ты что ж творишь, чёрт возьми⁈

Роза, всхлипывая, побежала к матери, вцепилась в её брюки, пряча лицо в складках ткани. Таня стояла, тяжело дыша, её рука всё ещё дрожала от удара, а в глазах горел дикий огонь — смесь ярости и какого-то болезненного удовлетворения.

— Это твоя дрянь! — выкрикнула она, указывая на Снежану, которая теперь дрожала в руках Владимира, уткнувшись ему в плечо. — Она сюда влезла, она всё разрушила! Я её видеть не хочу, Корнев! Убирайся с ней, пока я её вообще не прикончила!

Владимир прижал Снежану к себе, его лицо исказилось от гнева и боли, глаза сверкнули, как у раненого зверя.

— Ты… — он задохнулся, голос дрожал от ярости, — ты ударила ребёнка, Таня! Мою дочь! Как ты могла⁈

— Твою дочь!! — Таня шагнула к нему, её голос сорвался на визг. — Это твоя ошибка, твоя грязь, а не моя дочь! Моя дочь — вот она! — Она обняла Розу, прижимая её к себе, как щит. — А эту тварь ты сюда притащил, чтобы она нас всех добила! Убирайся, Корнев! Сейчас же! У тебя есть твоя чертова хата в городе, убирайся туда! Там, среди клопов и тараканов вам обоим самое место! Вон пошли оба!

Снежана всхлипывала, её маленькие плечи тряслись, а Владимир смотрел на Таню с такой смесью ненависти и отчаяния, что воздух между ними стал густым, как смола. Он молча подхватил Снежану на руки, её медведя и смятую фотографию, и пошёл к выходу, не сказав больше ни слова. Роза плакала, уткнувшись в мать, а Таня стояла, сжимая кулаки, чувствуя, как её сердце разрывается на куски, но не в силах остановить этот кошмар, который она сама и устроила.