Глава 8

Вероника

Я иду по коридору, не разбирая дороги. Ноги несут сами, глаза ничего не видят. Перед глазами всё еще стоит та картина с голым Стасом, с перекошенным лицом девицы, с ее размазанной по лицу помадой. Это кино будет прокручиваться в моей голове до конца жизни, я знаю.

Коридор больницы бесконечный, как тоннель в метро. Лампы дневного света мигают, создавая эффект замедленной съемки. Я иду, но кажется, что стою на месте.

И тут удар. Я врезаюсь во что-то твердое, живое, большое.

Чьи-то руки хватают меня за плечи, удерживая от падения. Я поднимаю глаза и вижу мужчину. Высокий, подтянутый, дорогой костюм, идеально выглаженная рубашка. Даже в моем полуобморочном состоянии я замечаю, что его костюм сидит идеально. Он явно не с рынка. Лицо красивое, но усталое, с глубокими морщинками у губ и легко, едва заметной сединой на висках. Глаза встревоженные, внимательные.

— Осторожнее, — говорит он мягко, но руки с моих плеч не убирает. — Вы не ушиблись?

Я смотрю на него невидящим взглядом. Ушиблись? Если бы. Меня только что убили, расчленили и собрали обратно в неправильном порядке. Подумаешь какие-то ушибы.

— Всё нормально, — мой голос звучит как у робота. — Извините.

Я пытаюсь вывернуться из его рук, пойти дальше, но он не отпускает. Смотрит внимательно, с профессиональной тревогой. Врач? Или просто хороший человек?

— Подождите, — говорит он. — Вам плохо? Вы бледная очень. Может, присядете? У вас наверное давление упало.

— Мне не плохо, — говорю я. — Мне уже никогда не будет плохо. Хуже просто уже быть не может. Дальше будет только лучше, обязательно будет лучше.

Он смотрит на меня с недоумением. Потом, видимо, решает, что я не его пациентка и не его проблема, и переходит к делу.

— Простите, я так понимаю вы здесь работаете? — киваю, ком в горле мешает говорить. — Отлично. Простите, вы не подскажете, — он оглядывается по сторонам, словно ища табличку. — Где мне найти Самойлова Станислава Эдуардовича? Мне сказали, он здесь работает. Он хирург и вроде заведующий хирургией.

Я замираю.

Сначала до меня не доходит смысл слов. Просто набор звуков. Самойлов. Хирург. Заведующий. Потом мозг включает обработку, и я чувствую, как губы сами собой растягиваются в странной улыбке.

— Как интересно, — говорю я тихо. Голос звучит чуть ли не весело. — Сегодня все ищут моего мужа.

Мужчина хмурится.

— Вашего мужа? — переспрашивает он, и в глазах появляется неловкость. — Простите, я не знал, что Станислав Эдуардович женат. То есть... это не мое дело. Я лишь хотел сказать...

— Да-да, женат, — перебиваю я. — Мой муж. Собственной персоной. Такой... с золотыми руками. Вы, наверное, именно по поводу его рук и пришли?

Он смотрит на меня с растущим недоумением. Понимаю. Я несу бред. Но остановиться не могу. Нервная система на грани, отсюда столь странная реакция.

— Он сегодня прям нарасхват, — продолжаю я, и в голосе проскальзывают истерические нотки. — Прямо самая яркая звезда отделения, во всех смыслах слова. Так что? Вы тоже к нему по личному вопросу?

Мужчина качает головой. Его лицо становится серьезным, озабоченным.

— Нет, что вы, — говорит он. — Мне... это... моя жена у него на приеме.

Пауза. Я смотрю на него и не понимаю. Прием? У хирурга? Какая жена? Он же прямо сейчас с…

— Я уже больше двух часов жду ее в машине, — продолжает мужчина, и в его голосе звучит искренняя тревога. — Она зашла к нему, сказала, что на полчасика. А ее нет. Я волнуюсь, все ли у нее хорошо. Может, он что-то нашел. Что-то серьезное? Все же он заведующий хирургией. Да и жена сказала, что он лучший в своем деле.

Два часа. Жена. Прием. Лучший в своем деле.

Его слова складываются в целостную картинку. Уродливую, но жизненную картинку. Та самая женщина на столе моего мужа... она его жена?

Я смотрю на этого красивого, ухоженного мужчину с сединой на висках. На его дорогой костюм. На его честные, встревоженные глаза. И во мне поднимается такая волна жалости, смешанной с ледяной, прозрачной злостью, что у меня перехватывает дыхание.

— А как вашу жену зовут? — спрашиваю я так тихо, как только могу. Голос хрипит, ладони потеют. На лицо признаки отступающего шокового состояния.

— Светлана, — отвечает он. — Веретинская Светлана Дмитриевна. А что?

Светлана.

Та самая? Ваниль. Идеальная укладка. Шпильки. Усмешка в регистратуре. Размазанная помада. Задранное платье. И стоны на столе моего мужа? Это правда может быть она?

— Светлана, говорите? — переспрашиваю я, и мой голос звучит странно, певуче. — Такая... в коротком платье. Блондинка. С маникюром, как у кошки?

— Ну да, — мужчина оживляется. — Вроде сегодня в коротком платье пошла. А что? Ей плохо? С ней что-то случилось?

Я смотрю на него. На этого человека, который два часа сидит в машине и волнуется за жену. Который ждет, переживает, представляет себе страшные диагнозы. Который любит её. А она в это время...

— О нет, — говорю я медленно. — Тут вы ошибаетесь. Вашей жене гораздо лучше, чем вы можете себе представить. Честное слово. Возможно, не прямо сейчас, но еще минут десять назад ей было очень хорошо.

Он смотрит на меня, не понимая. В глазах сначала недоумение, потом тревога, и наконец проблеск страшной догадки.

— Что вы имеете в виду? — его голос становится жестче.

Я киваю в сторону коридора, откуда прибежала.

— Кабинет моего мужа прямо за углом. Вы не пройдете мимо. Сразу заметите его. Не уверена, что вам понравится увиденное, но найдете вы свою жену именно там.

Он смотрит на меня еще секунду. Что-то читает на моем лице. Потом резко разворачивается и быстрым шагом идет туда, куда я показала.

Я возвращаюсь на несколько шагов назад. Поворачиваю за угол. Останавливаюсь у стены. Смотрю.

Вот он уверенным, размашистым шагом идет в сторону толпы. Расталкивает ее. Заходит. Тишина. Секунда. Две. Три.

А потом оттуда раздается такой ор, такой мат, такой крик, что еще чуть-чуть и у меня лопнут барабанные перепонки.

Я слышу всё. Испуганный, срывающийся голос Стаса. Истеричный, заходящийся в визге голос той самой Светланы. И низкий, страшный, звериный рык мужчины. Он орет так, что стены дрожат. Слова не разобрать, но интонации говорят сами за себя. Там, кажется, убивают. Там рвут на части. Там происходит что-то, что не снилось даже сценаристам самых жестоких драм.

Я прислоняюсь спиной к стене. Холодная краска приятно холодит спину. Ноги подкашиваются, и я медленно сползаю вниз, пока не оказываюсь сидящей прямо на полу. На грязном больничном полу, по которому час назад ходили сотни ног.

Крики из кабинета не стихают. К ним добавляются новые голоса: медсестры, санитарки, кто-то пытается их разнять, кто-то вызывает охрану. Шум стоит невообразимый.

А я сижу на полу, прислонившись к стене, и начинаю мелко трястись.

Сначала плечи. Потом руки. Потом все тело бьет крупная дрожь, от которой стучат зубы.

Это не смех. Это не плач. Это просто организм сдает назад. Адреналин, который держал меня последние полчаса, резко отступил, и теперь меня трясет, как в лихорадке.

Я сижу в коридоре, поджав ноги, обхватив себя руками, и молчу. Мимо пробегают люди. Кто-то бросает взгляд, кто-то не замечает.

Где-то там, за углом, чужой муж избивает любовника своей жены. Где-то там орет Светлана, у которой только что рухнула идеальная жизнь. Где-то там Стас голый, с кофе на спине и с зажатым членом пытается объяснить разъяренному мужчине, что он тут ни при чем.

А я сижу на полу и трясусь.

И почему-то мне смешно. Дико, истерически смешно. Я зажимаю рот рукой, чтобы не засмеяться в голос, но смех рвется наружу, перемешиваясь со слезами, и получается какая-то жуткая какофония звуков.