Глава 1. Развод перед всей стаей

Свой развод Эйра услышала раньше, чем успела понять, в каком теле очнулась.

Сначала был голос. Низкий, ровный, настолько властный, что от него холод проходил по коже быстрее, чем от каменного пола под босыми ступнями. Потом — чужое дыхание вокруг, десятки взглядов, тяжёлый запах мокрой шерсти, дыма и старого дерева. А уже после этого к ней вернулось тело: тонкие пальцы, вцепившиеся в складки тёмного платья, слабость в коленях, боль под рёбрами и странное ощущение, будто грудь сдавили невидимым обручем.

— Брак между мной, Ровеном Хартом, альфой Северной стаи, и Эйрой Солл признаётся расторгнутым.

Слова упали в зал без крика, без гнева, без спешки. Именно поэтому они показались страшнее удара. Человек, стоявший перед ней на возвышении, говорил так, словно не разрушал чью-то жизнь, а зачитывал обычное решение Совета о переносе границ пастбищ.

Эйра моргнула, пытаясь удержать перед глазами огромный круглый зал. Высокие стены уходили вверх, теряясь в полумраке, по балкам тянулись вырезанные волчьи головы, а над местами старейшин висели серебряные знаки родов. В центре, прямо под круглым окном в потолке, стояла она. Одна. Без защиты, без права сделать шаг назад, под взглядами тех, кто уже решил, кем ей быть дальше.

Бесполезной.

Отвергнутой.

Изгнанной.

Эти слова не прозвучали вслух, но Эйра почувствовала их в каждом лице, повернутом к ней. Кто-то смотрел с плохо скрытым любопытством, кто-то с холодным удовлетворением. Женщины в тёмных платьях переговаривались за поднятыми веерами, мужчины старших родов сидели неподвижно, положив ладони на резные подлокотники. У некоторых губы были сжаты так, будто они боялись улыбнуться слишком открыто.

Она не знала этих людей.

Она вообще не должна была знать этого места.

Последнее, что вспыхнуло в памяти, было совсем другим: резкий свет, шум, собственная рука, потянувшаяся вперёд, и чувство падения, будто земля ушла из-под ног. А теперь она стояла в чужом мире, в чужом теле, перед мужчиной, которого тело узнавало раньше разума.

Ровен Харт.

Имя поднялось из глубины памяти не её голосом и не её мыслью, а каким-то обрывком боли, застрявшим в сердце прежней хозяйки тела. Муж. Альфа. Тот, кого Эйра Солл когда-то ждала по вечерам у окна, оправдывала перед слугами, защищала перед старшими и любила так тихо, что этой любви, кажется, никто никогда не заметил.

Он был высоким, широкоплечим, с тёмными волосами, убранными от лица, и серыми глазами, в которых не дрогнуло ничего, когда он смотрел на свою жену. На бывшую жену. В нём чувствовалась сила, не требующая доказательств. Такие мужчины не повышали голос, потому что привыкли, что зал стихает сам. Такие протягивали руку — и судьбы других людей ложились им на ладонь, как вещи, которыми можно распоряжаться.

Справа от него стояла женщина в светлом платье цвета утреннего тумана. Она была красива той спокойной, безукоризненной красотой, которая казалась частью дорогого обряда: гладкие волосы, тонкая шея, мягкая улыбка, руки, сложенные у пояса. Вирена Мор. Это имя тоже пришло из чужой памяти, и вместе с ним — горькое узнавание. Та самая. Гостья, советница, «друг стаи», чьё присутствие в доме Харта с каждым днём становилось всё естественнее, пока законной жене не осталось места даже в разговоре.

Вирена смотрела на Эйру почти сочувственно. Именно это почти заставило Эйру стиснуть зубы.

— Решение принято с согласия Совета? — спросил один из старейшин. Его голос был сухим, похожим на шелест старого пергамента.

— Согласие Совета получено, — ответил Ровен.

— Причина расторжения подтверждена?

По залу прошёл тихий, жадный шорох. Эйра почувствовала, как тело напряглось, будто знало, какой удар последует. Ей захотелось отступить, прикрыть грудь руками, исчезнуть за чьей-нибудь спиной, но позади была только пустота, а вокруг — круг людей, собравшихся посмотреть, как женщину лишают имени, дома и последней опоры.

Ровен чуть повернул голову, и его взгляд остановился на ней. В этом взгляде не было ненависти. Возможно, прежней Эйре от этого было бы ещё больнее. Ненависть хотя бы означала, что она оставила след. А он смотрел спокойно, сдержанно, почти устало, словно их брак действительно был ошибкой, которую наконец исправили.

— Эйра Солл не дала стае наследника, — произнёс он. — Она не смогла принять обязанности хозяйки рода и не стала опорой для дома Харта. Я не вижу смысла сохранять союз, который давно существует только на бумаге.

Где-то слева кто-то тихо втянул воздух. Несколько женщин склонили головы друг к другу, и их шёпот, быстрый и колючий, скользнул по залу. Эйра не разобрала слов, но прежняя память услужливо подсказала, что говорили они наверняка о ней. О том, как долго альфа терпел. Как мягко с ней поступил. Какой позор — быть женой альфы и не родить ему будущего вожака.

Будущего вожака.

Внутри всё болезненно сжалось, но уже не только от чужой боли. В эту минуту Эйра окончательно поняла: её не просто занесло в странный мир. Её поставили в центр чужой казни, только вместо меча использовали слова, закон и равнодушие тех, кто считал себя правомочным решать, имеет ли женщина ценность.

Она должна была заплакать. Наверное, прежняя Эйра заплакала бы. Память тела ещё хранила привычку опускать глаза, уступать, молчать, извиняться за то, в чём не была виновата. Но новая Эйра, та, что очнулась посреди Совета и ещё не успела принять правила этого мира, вдруг ощутила в себе упрямое, горячее сопротивление.

Если они ждут слёз, они их не получат.

Она медленно разжала пальцы, которые мяли платье, и заставила себя выпрямиться. Спина отозвалась усталой болью, но это только помогло удержаться на ногах. Эйра подняла подбородок и посмотрела на Ровена прямо.

Зал заметил это движение. Шёпот стал тише.

— Мне позволено говорить? — спросила она.

Собственный голос прозвучал непривычно. Ниже, мягче, чем она ожидала, но в нём не было дрожи, которой так хотели окружающие.

Один из старейшин нахмурился, будто само её желание открыть рот нарушало порядок церемонии.

— По обычаю отвергаемая жена может произнести последнее слово, — сказал он. — Если это слово не оскорбит Совет и альфу.

Вирена едва заметно опустила ресницы. Уголки её губ дрогнули, словно она заранее знала, что Эйра не сумеет сказать ничего достойного.

Эйра перевела взгляд на неё, потом снова на Ровена. Ей хотелось задать десятки вопросов. Кто она? Почему оказалась здесь? Что сделали с настоящей Эйрой? Почему все так уверены, что отсутствие ребёнка — только её вина? Но каждый из этих вопросов выдал бы растерянность, а растерянность в этом зале тут же превратили бы в доказательство её слабости.

Поэтому она выбрала другое.

— Я услышала решение альфы, — произнесла Эйра. — Услышала Совет. Услышала причину, которую вы сочли достаточной, чтобы растоптать женщину перед всей стаей.

В зале кто-то глухо кашлянул. Старейшина резко подался вперёд.

— Следи за словами, Эйра Солл.

— Я слежу, — спокойно ответила она, хотя сердце стучало так сильно, что ей казалось, его слышат все. — Именно поэтому говорю только то, что вижу. Меня не позвали для разговора. Меня не спросили, что я думаю. Меня поставили в центр зала и объявили обузой так, будто я вещь, которую возвращают за ненадобностью.

Лицо Ровена не изменилось, но в его глазах мелькнуло что-то внимательное. Может быть, он впервые за долгое время действительно её слушал.

Вирена шагнула чуть ближе к нему, и это движение было почти незаметным. Почти. Эйра уловила его, как улавливают в тишине тихий скрип двери.

— Эйра, — мягко сказала Вирена, и от этой мягкости захотелось вымыть руки в ледяной воде. — Никто не хотел причинить тебе лишнюю боль. Совет лишь оформляет то, что давно стало очевидным. Иногда нужно принять правду с достоинством.

Вот оно. Сочувствие, в котором под тонким слоем благопристойности пряталось торжество.

Эйра повернулась к ней полностью.

— Достоинство, Вирена Мор, не в том, чтобы молчать, когда тебя унижают. И не в том, чтобы благодарить за крошки, брошенные с чужого стола.

Вирена побледнела едва заметно, но улыбку удержала. В зале снова поднялся шёпот, уже более живой. Эйра понимала, что идёт по краю. Она не знала законов стаи, не знала, чем ей грозит дерзость, но вдруг стало ясно: если она сейчас склонит голову, дальше её жизнь будут строить за неё. Комната, кусок хлеба, право дышать — всё придётся выпрашивать.

Она не собиралась начинать новую жизнь с мольбы.

Ровен сделал шаг с возвышения. Достаточно небольшой, но зал отреагировал мгновенно: плечи старейшин напряглись, шёпот оборвался. В нём было столько привычной власти, что даже воздух словно уступал ему дорогу.

— Ты изменилась, — сказал он негромко.

Эйра едва не рассмеялась. Изменилась. Он даже не представлял насколько.

— Возможно, я просто перестала быть удобной.

Его взгляд потяжелел. На миг между ними возникла тишина, в которой чужая память снова ударила по сердцу: ожидание у дверей, одинокие ужины, пустые комнаты, его редкие взгляды, в которых Эйра Солл тщетно искала тепло. Эта женщина любила его. Долго, безответно, стыдливо. А теперь её тело стояло перед ним, но внутри была другая душа, и эта другая душа не собиралась платить за чужую любовь собственной свободой.

Старейшина с серебряной цепью на груди поднял руку.

— Последнее слово произнесено. Совет переходит к распределению имущества и статуса отвергнутой супруги.

Слово «отвергнутой» прокатилось по залу, как камешек по стеклу.

Ровен вернулся к месту альфы. Один из писцов развернул длинный лист с печатями, и Эйра заметила, как аккуратно всё было подготовлено заранее. Никто не сомневался в исходе. Никто не ждал её согласия. Этот день для них был решён ещё до того, как она открыла глаза.

— Дом Харта, земли у северной реки, родовые мастерские, охотничьи угодья и городская усадьба остаются за альфой, — начал писец. — Личные украшения, полученные Эйрой Солл до брака, могут быть возвращены ей после проверки казначеем.

После проверки. Даже остатки прошлого ей выдадут только после того, как чужие руки пересчитают каждую вещь.

— В качестве отдельного содержания, — писец запнулся, будто сам понимал, как это прозвучит, — Эйре Солл передаётся старое школьное здание за западным лесом, ранее принадлежавшее младшим родам стаи. Земельный участок при здании, колодец, хозяйственный двор и право проживания.

На этот раз зал не удержался. Кто-то коротко усмехнулся, кто-то прикрыл рот ладонью. Одна из женщин у дальней стены даже не стала скрывать улыбку.

Эйра посмотрела на лица вокруг и поняла: ей передают не дом, а насмешку.

Старая школа. Западный лес. Память прежней Эйры отозвалась смутными образами: перекошенные ворота, пустые окна, провалившаяся крыша над дальним крылом, место, куда давно никто не ездил без нужды. Когда-то там учили детей младших родов, но потом школу закрыли, учителей разогнали, а само здание стало чем-то средним между забытым складом и наказанием для тех, кого не жалко.

— Щедро, — сказала Эйра.

Старейшина прищурился.

— Совет проявляет милость. Ты не останешься без крыши.

— Крыша там, насколько я помню, течёт в трёх местах.

По залу прошёл новый шорох. Ровен смотрел на неё так, будто пытался понять, откуда она взяла силы отвечать. Возможно, прежняя Эйра знала о школе больше, чем он ожидал. Возможно, он рассчитывал, что при слове «лес» она побледнеет, при слове «старая» заплачет, а при слове «милость» поблагодарит.

Эйра не поблагодарила.

— Школа законно передаётся мне? — спросила она.

Писец растерянно поднял глаза.

— Да. С правом проживания и ведения хозяйства.

— С правом распоряжаться зданием?

Старейшины переглянулись. Этот вопрос им явно не понравился.

— В пределах закона стаи, — сухо произнёс старший.

— Прекрасно. Значит, я принимаю.

Смех оборвался так резко, будто кто-то захлопнул крышку сундука.

Вирена впервые посмотрела на неё без улыбки. Всего одно мгновение, но Эйра успела заметить в её глазах досаду. Не ярость, не страх, а именно досаду человека, у которого нарушили красивую сцену. Видимо, по замыслу Вирены бывшая жена альфы должна была рыдать, умолять, цепляться за прошлое и этим окончательно доказать свою ничтожность.

Но Эйра приняла развалину так, словно ей вручили ключи от крепости.

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил Ровен.

Она повернулась к нему.

— Впервые за этот день — да.

Его губы сжались. В этом движении не было грубости, но была тень раздражения. Он привык, что решения, принятые им, завершали разговор. Эйра же почему-то не хотела завершаться там, где он поставил точку.

— В школе нет прислуги, — сказал он. — Нет дохода. Нет охраны. До ближайшего поселения почти час верхом.

— Значит, там будет тихо.

— Это не место для женщины, которая привыкла к дому Харта.

Эйра почувствовала, как внутри снова поднялась чужая боль. Привыкла? К чему именно? К ожиданию? К холодным завтракам? К комнатам, где каждый слуга знал, что хозяйка ничего не решает? К мужу, который мог месяцами быть рядом и всё равно оставаться недосягаемым?

Она не позволила этим вопросам сорваться с языка. Пока ещё рано. Ей нужно было выбраться из этого зала, узнать, где находится школа, понять, что делать дальше, и не дать никому заметить, насколько она на самом деле не знает мира, в котором очнулась.

— Я привыкну к другому месту, — сказала она. — Люди вообще многое умеют, когда им больше не оставляют выбора.

На этот раз Ровен промолчал.

Церемония завершилась быстро. Печати приложили к документам, старейшины по очереди подтвердили решение, а Ровен снял с пальца тонкое серебряное кольцо с волчьей головой и положил его на стол Совета. Эйра заметила, что на её руке такого кольца уже не было. Видимо, его забрали раньше, пока прежняя хозяйка тела ещё могла плакать, просить или просто не сопротивляться.

Когда всё закончилось, люди начали расходиться. Они проходили мимо Эйры слишком близко, чтобы это было случайностью. Кто-то бросал короткие взгляды, кто-то отворачивался, словно боялся подхватить её позор, кто-то позволял себе тихие замечания.

— Недолго продержится.

— К зиме вернётся.

— Если альфа позволит.

— Вирена будет лучшей хозяйкой.

Эйра слушала и запоминала. Не имена — лица. В этом мире лица могли оказаться важнее имён.

У выхода её догнала Вирена. Лёгкий аромат цветов коснулся воздуха раньше, чем прозвучал её голос.

— Эйра, подожди.

Эйра остановилась не потому, что хотела говорить, а потому, что бегство выглядело бы слабостью.

Вирена подошла с той плавной осторожностью, с какой подходят к раненой птице, чтобы все вокруг увидели собственную доброту.

— Я понимаю, как тебе тяжело, — сказала она. — И правда желаю, чтобы ты нашла покой. Возможно, старая школа станет для тебя… подходящим местом. Там ты сможешь отдохнуть от обязанностей, которые были тебе не по силам.

Рядом остановились две женщины, делая вид, что рассматривают резьбу на стене. Эйра поняла, что каждое слово будет разнесено по стае ещё до заката.

— Как заботливо с вашей стороны, — ответила она.

Вирена мягко улыбнулась.

— Не стоит видеть во мне врага. Я никогда не хотела занять твоё место.

Эйра посмотрела на светлое платье, на тонкие пальцы, на безупречно спокойное лицо. Потом перевела взгляд к возвышению, где Ровен разговаривал со старейшинами. Он не смотрел в их сторону, но Эйра почему-то была уверена, что слышит всё.

— Конечно, — сказала она. — Вы просто встали рядом с моим мужем в день развода. Место, видимо, само оказалось свободным.

Одна из женщин у стены подавилась вдохом. Вирена на мгновение застыла, но тут же снова стала мягкой, почти печальной.

— Горечь делает тебя несправедливой.

— Нет. Горечь делает меня внимательной.

Эйра развернулась и пошла к выходу, не дожидаясь ответа. За спиной нарастал шёпот, но теперь он уже не резал так больно. Каждым шагом она отдалялась от зала, где её пытались оставить на полу разбитой чашкой. И с каждым шагом странная пустота внутри заполнялась чем-то новым, ещё непрочным, но упрямым.

Она не знала этого мира. Не знала законов, дорог, денег, собственных слуг, врагов и союзников. Зато она уже знала главное: если ей дали развалину, ожидая увидеть падение, она сделает из этой развалины доказательство того, что её рано списали.

До старой школы её отвезли ближе к вечеру.

Возница, сухой мужчина с седой щетиной, почти не разговаривал. Он помог погрузить небольшой сундук с вещами, переданный казначеем, и всю дорогу держался так, будто вёз не бывшую жену альфы, а неудобный груз, за который не хотел отвечать. Лошади шли по лесной дороге, колёса подпрыгивали на корнях, ветви цепляли борта повозки, а над кронами медленно гас свет.

Эйра сидела прямо, хотя усталость уже пробиралась в плечи. После Совета её оставили без сопровождающих, без служанки, без объяснений. Ей выдали связку ключей, кожаную папку с документами и мешочек с монетами, настолько лёгкий, что он звучал почти насмешливо. В сундуке оказались несколько платьев, пара гребней, старый плащ и тонкое одеяло. Видимо, милость Совета имела очень точные границы.

Лес становился гуще. Между стволами висел влажный сумрак, пахло землёй, корой и прошлогодними листьями. Где-то далеко перекликались птицы, но чем дальше они ехали, тем меньше становилось привычных звуков поселения. Эйра вдруг остро почувствовала, насколько одна. В зале было страшно от чужих взглядов, здесь — от тишины, в которой никто не пришёл бы на помощь, даже если бы она позвала.

И всё же страх уже не был главным.

Главным было упрямство.

— Приехали, госпожа, — сказал возница, натягивая поводья.

Слово «госпожа» прозвучало у него без уважения, скорее по привычке. Эйра подняла голову и увидела школу.

Здание стояло на поляне, окружённой кривой каменной оградой. Когда-то оно, возможно, было красивым: два этажа, широкое крыльцо, высокая крыша, башенка с пустым проёмом под колокол. Но годы сделали своё дело. Ворота висели на одной петле, дорожку почти скрыла трава, ставни на нескольких окнах перекосились, а над дальним крылом темнела дыра в черепице. Старые стены, сложенные из серого камня, казались усталыми, словно здание слишком долго ждало, когда о нём вспомнят.

Возница сгрузил сундук у крыльца и уже собирался развернуться.

— Подождите, — сказала Эйра. — Вы не поможете занести его внутрь?

Мужчина замялся.

— Мне велено доставить вас до места.

— До места вы доставили сундук тоже.

Он отвёл взгляд к окнам. В одном из них на миг мелькнула тень или Эйре просто показалось от усталости. Возница быстро схватил сундук за ручку, поднял его вместе с ней на крыльцо и поставил у двери.

— Дальше сами, госпожа. Ночь близко.

— Вы боитесь старой школы?

Он резко посмотрел на неё.

— Я боюсь мест, где долго никто не смеётся.

Ответ был странным, но прежде чем Эйра успела спросить, что он имеет в виду, мужчина уже спустился с крыльца. Через минуту повозка загремела обратно по дороге, и звук колёс быстро растворился между деревьями.

Эйра осталась одна.

Она постояла перед дверью, сжимая ключи, пока холодный ветер шевелил подол платья. Потом выбрала самый большой ключ, вставила его в замок и с усилием повернула. Дверь поддалась не сразу. Пришлось навалиться плечом, и только тогда она открылась с протяжным скрипом, выпуская наружу запах пыли, сырого дерева и давно не топленного очага.

Внутри было темно.

Эйра нащупала в сумке свечу, которую успела взять у смотрителя перед отъездом, и зажгла её огнивом с третьей попытки. Маленький огонёк дрогнул, осветив просторный холл. На полу лежали сухие листья, занесённые ветром через щели. Вдоль стен стояли скамьи, покрытые серой пылью. На дальней стене висела доска с выцветшими буквами, а под потолком тянулась трещина, похожая на старый шрам.

Школа встретила её молчанием.

Эйра медленно прошла вперёд. Каждый шаг отдавался в пустоте, и от этого здание казалось больше, чем было. Слева обнаружилась бывшая классная комната: ряды столов, некоторые перевёрнуты, у окна сломанный стул, на стене карта земель стаи, потемневшая от времени. Справа — кухня с холодной печью, пустыми полками и ржавым ведром у двери. За кухней нашлась маленькая кладовая, где чудом сохранился мешок с крупой, несколько глиняных чашек и связка сухих трав, подвешенная к балке. Эйра посмотрела на всё это и неожиданно почувствовала не отчаяние, а странную деловую ясность.

Полы можно вымести. Печь проверить. Окна заткнуть ветошью до утра. Воду взять из колодца, если он не пересох. Крыльцо укрепить. Сначала одна комната, потом другая.

Дом начинался не с богатства. Дом начинался с решения, что здесь больше не будет пусто.

Эта мысль согрела её сильнее плаща.

Эйра вернулась в холл, притащила сундук внутрь и с трудом закрыла дверь. Засов нашёлся, хоть и заедал. Она поставила свечу на подоконник, сняла плащ и вдруг почувствовала, как навалилась усталость. День был невозможным, безумным, слишком длинным для одного сердца. Её выдернули из прежней жизни, бросили в чужое тело, развели с мужчиной, которого она не выбирала, отдали ей руины и оставили в лесу под насмешки всей стаи.

Она опустилась на край скамьи и впервые за вечер позволила себе закрыть глаза.

Слёзы не пришли. Может быть, их выплакала прежняя Эйра. Может быть, новая ещё не успела понять, кого и что потеряла. В груди было туго, пусто и горячо одновременно, но под этой болью уже прорастала мысль: завтра она начнёт с кухни. Потом найдёт колодец. Потом осмотрит комнаты. Если школа официально её, значит, у неё есть не только наказание, но и право.

Право открывать двери.

Право решать, кому здесь быть.

Право больше не спрашивать у Ровена Харта, чего она стоит.

Где-то в глубине здания тихо скрипнула половица.

Эйра открыла глаза.

Свеча на подоконнике дрогнула, хотя дверь была закрыта. Ветер мог гулять по щелям, крыша могла стонать от ночной сырости, старое дерево могло жить своей ночной жизнью. Она попыталась убедить себя именно в этом, но тело уже напряглось, улавливая звук за звуком.

Сначала ничего не было. Только тишина, густая и настороженная.

Потом из коридора за лестницей донёсся едва слышный всхлип.

Эйра медленно поднялась.

Сердце снова забилось часто, но теперь страх был другим. Не за себя. В этом тихом, сдавленном звуке было столько детской беспомощности, что она взяла свечу прежде, чем успела решить, разумно ли идти на шум одной.

— Кто здесь? — позвала она.

Ответа не последовало.

Она прошла через холл к узкому коридору. Половицы жалобно отзывались под ногами, огонёк свечи выхватывал из темноты стены, старые крючки для одежды, опрокинутую корзину, длинные царапины на двери в конце прохода. За этой дверью снова что-то шевельнулось.

Эйра остановилась.

— Я не причиню вам вреда, — сказала она уже тише. — Если вы меня слышите, отзовитесь.

За дверью послышался быстрый шорох, потом тонкий, испуганный голос прошептал:

— Она из дома Харта.

Другой голос, ниже и сердитее, ответил:

— Молчи.

Эйра почувствовала, как холод пробежал по спине. Дети. Там были дети.

Она поставила свечу на пол, чтобы свет падал под дверь, и опустилась на колени. Замок снаружи был старый, но целый. На двери висела щеколда, притянутая проволокой, будто кто-то закрывал комнату наспех, но с твёрдым намерением не выпускать тех, кто внутри.

Пальцы Эйры сами потянулись к проволоке.

— Отойдите от двери, — попросила она. — Я открою.

— Не надо! — выкрикнул первый голос, совсем маленький. — Нас накажут!

Эти слова ударили сильнее, чем весь Совет.

Эйра замерла, сжимая холодную проволоку, и вдруг ясно поняла: старая школа была не пустой. Её наказание оказалось чьей-то тюрьмой. Или убежищем. А может быть, и тем и другим сразу.

— Кто вас накажет? — спросила она.

За дверью стало тихо. Потом в щель у самого пола медленно просунулась маленькая ладонь. На тонких пальцах были пыль и царапины, а над запястьем, прямо на коже, темнел слабый серебристый знак, похожий на волчий след.

Эйра осторожно накрыла эту ладонь своей.

Из темноты за дверью донёсся третий голос, хриплый от сдержанных слёз:

— Если вы правда новая хозяйка… пожалуйста, не отдавайте нас обратно.