Глава 9. Волчий знак Миры

Свет над входом в школу держался всего несколько мгновений, но за это короткое время успел изменить всё.

Он не был похож на прежнюю вспышку, испуганную и рваную, когда Мира ночью случайно пробудила древний знак над крышей. Сейчас серебро ложилось на камень спокойно, уверенно, будто школа давно ждала именно этого движения маленьких ладоней, именно этого детского голоса, который больше не просил разрешения существовать. Волчица над тремя волчатами сияла на стене так ясно, что даже утренний туман во дворе отступил, оставив перед крыльцом холодный круг света.

Эйра держала Миру за руку и чувствовала, как дрожат тонкие пальцы девочки. Дрожали, но уже не вырывались. Мира смотрела на знак с таким выражением, словно впервые видела не наказание, не неправильный дар, не причину для страха, а собственное имя, написанное на языке, который понимала сама земля.

Во дворе никто не двигался.

Даже лошади, казалось, стихли. Вар стоял на одном колене у крыльца, Брана — рядом с кухонной дверью, прижав ладонь к груди. Несколько людей из нижней слободы, пришедших на шум, переглядывались с испугом и восторгом. Стражники дома Харта не знали, куда смотреть: на Ровена, на Ормана или на девочку, перед которой сейчас склонялась сила древней линии.

Орман первым заставил себя выпрямиться.

— Это ничего не доказывает, — произнёс он, но голос его уже не звучал прежним сухим камнем. В нём появилась трещина. — Знаки можно вызвать обманом. Особенно в месте, где спящие печати уже нарушены.

Мира вздрогнула.

Эйра повернула голову к старейшине так медленно, что тот невольно замолчал.

— Вы только что увидели символ, который, по словам альфы, не может принадлежать подделке, — сказала она. — И первое, что решили сделать, — снова назвать ребёнка ложью.

— Я защищаю стаю.

— Нет. Вы защищаете привычку решать, какие дети имеют право быть видимыми.

По двору прошёл шёпот. Кай стоял у самой стены, сцепив руки на груди, но глаза его горели. Тайр не отступал от Лиса ни на шаг, и младший, ошеломлённый увиденным, то смотрел на Миру, то на знак, то на Ровена, будто пытался понять, изменится ли теперь что-нибудь по-настоящему.

Ровен стоял рядом с Эйрой. Не впереди, не заслоняя её от Совета, как мог бы сделать прежний властный альфа, привыкший одним движением решать чужие споры. Он стоял рядом, и в этом молчаливом выборе было больше смысла, чем в любой громкой речи. Но Эйра не позволяла себе обмануться. Его шаги навстречу были важны, да. Однако каждый из этих шагов проходил по земле, где ещё лежала боль вчерашнего развода, унижения, слов об обузе и бесполезности.

Ровен повернулся к Орману.

— Совет отступит от школы.

— Альфа, ты не можешь…

— Могу, — перебил Ровен. — И делаю это сейчас. До нового решения ни один ребёнок не будет вывезен из школы, передан родам или допрошен без присутствия Эйры и моего личного приказа. Старые списки будут подняты. Дом Мор будет проверен. Казначей останется под надзором до выяснения, кто вычёркивал имена наследников.

Казначей побледнел так, что его губы почти сравнялись цветом с лицом.

Вирена стояла чуть в стороне. После проявления знака она больше не улыбалась, но теперь, когда Ровен произнёс приказ о доме Мор, её лицо снова стало мягким. Слишком мягким. Эйра уже знала этот вид: Вирена надевала его, как перчатку, когда хотела коснуться чужой боли и не оставить на себе следов.

— Ровен, — сказала она тихо. — Ты понимаешь, что таким приказом ставишь под сомнение верность моего рода?

— Я ставлю под сомнение всё, что связано с исчезнувшими детьми.

— Даже меня?

Вопрос прозвучал почти беззащитно. Несколько человек во дворе тут же повернулись к Ровену. Вирена умела выбирать момент: знак Миры потряс одних, испугал других, а теперь она предлагала всем знакомую, понятную сцену — будущая жена альфы, оскорблённая недоверием.

Ровен смотрел на неё долго.

Эйра не хотела ждать его ответа. Не хотела снова оказаться рядом с чужим выбором между красивой ложью и неприятной правдой. Но уйти не могла: её рука всё ещё держала Миру, а за спиной были дети.

— Да, — сказал Ровен наконец. — Даже тебя.

По лицу Вирены прошла тень. Очень короткая. Почти незаметная. Но Эйра увидела её — и поняла, что теперь мягкая игра закончилась.

Орман ударил посохом о землю.

— Совет не признаёт единоличного решения альфы в деле древней крови. Мы потребуем полного круга родов. До тех пор школа будет считаться спорным местом.

— Считайте, — ответила Эйра. — Только спорить вам придётся не с пустыми стенами.

Мира вдруг крепче сжала её руку.

— Госпожа Эйра…

Свет на стене начал медленно гаснуть. Не исчезать от слабости, а уходить в камень, будто волчица оставляла свой след глубже поверхности. Когда последняя серебристая линия растворилась в старой кладке, двор словно снова стал обычным: мокрая трава, обгоревший сарай, кривые ворота, усталые дети, злые взрослые. Но обычность была обманом. Все, кто стоял там, уже знали: символ первой волчицы видели слишком многие, чтобы сделать вид, будто ничего не было.

Совет уехал не сразу.

Орман пытался спорить с Ровеном у ворот, казначей что-то шептал одному из старейшин, Вирена держалась рядом с повозкой, изредка поднимая на школу внимательный взгляд. Эйра увела детей в дом только тогда, когда убедилась: никто не последует за ними без её разрешения.

На кухне было тепло. Брана, не спрашивая, поставила на стол чашки, остатки каши, лепёшки и кувшин с водой. После двора обычные вещи казались почти драгоценными: скамья, на которую можно сесть, печь, от которой шло мягкое тепло, деревянная ложка в детских пальцах, тихий скрип половиц под шагами.

Лис молчал дольше всех.

Потом осторожно спросил:

— Мира теперь главная?

Мира сразу испугалась.

— Нет!

Кай, сидевший на подоконнике, хмыкнул.

— Если бы главными становились от светящихся картинок, я бы нарисовал себе корону на лбу.

— Это не картинка, — возмутился Тайр.

— А я и не сказал, что простая.

Эйра поставила перед Мирой чашку с тёплой водой и села рядом.

— Мира не главная. И не опасная. Она Мира. Просто теперь мы знаем о её силе больше.

— А если роды захотят её забрать? — спросил Тайр.

— Захотят, — ответила Брана вместо Эйры. — После того, что увидели, многие захотят. Одни — чтобы поклониться. Другие — чтобы спрятать. Третьи — чтобы использовать.

Мира опустила глаза.

Эйра почувствовала, как внутри снова поднимается злость, но на этот раз она не была горячей. Скорее ясной, рабочей, похожей на решение взять в руки метлу после обвала потолка. Если весь двор увидел знак, значит, слухи уже побежали по стае. К вечеру в нижней слободе будут говорить о первой волчице, к ночи — у мельницы, завтра — у южной дороги. И каждый перескажет по-своему: кто-то увидит надежду, кто-то угрозу, кто-то возможность.

— Значит, нам нужны правила, — сказала Эйра.

Кай скривился.

— У нас уже есть правила. На доске. Лишним не называть, двери снаружи не запирать, над страхом не смеяться и добавку просить словами.

Лис оживился.

— Моё правило хорошее.

— Отличное, — сказала Эйра. — Но теперь нужны правила для взрослых. Кто входит в школу. Кто говорит с детьми. Кто приносит новости. Кто остаётся у ворот. И главное — никто из вас не выходит со двора один.

Кай сразу спрыгнул с подоконника.

— Я сам пришёл. И сам могу уйти.

— Можешь, — согласилась Эйра. — Но если останешься учеником школы, будешь соблюдать общий порядок.

— Я не просился в ученики.

— Тогда зачем пришёл?

Мальчик открыл рот, но ответа не нашёл. На его лице мелькнула злость — не на Эйру, а на то, что она слишком легко вытащила наружу его настоящую причину. Он пришёл не только с картой. Он пришёл проверить, существует ли место, где его не назовут потомком предателей. Где имя Роан не заставит взрослых отступать или хвататься за печати Совета.

— Я подумаю, — буркнул он.

— Думай за столом. На голодный желудок решения хуже.

Кай хотел возразить, но Лис уже подвинул ему лепёшку с таким серьёзным видом, что отказаться было почти невозможно. Мальчик взял её, сел на край лавки и сделал вид, что уступил только ради того, чтобы не обидеть младшего.

Эта маленькая бытовая победа согрела Эйру сильнее, чем признание Ровена при Совете. Потому что здесь, в кухне, жизнь не спорила о древней крови. Она просто продолжалась.

Но недолго.

К полудню к воротам начали приходить люди.

Сначала пришла женщина из нижней слободы с девочкой лет семи. Женщина держала ребёнка за плечи так крепко, будто боялась, что та исчезнет прямо на дороге. Девочка была темноволосая, худая, в слишком коротком платье, с испуганными глазами. Она молчала, пока мать говорила с Браной у ворот.

— Она слышит зов с утра, — сказала женщина. — Сидит у окна и шепчет, что школа открылась. Я не знаю, госпожа, что это значит. Я только знаю, что вчера у неё на запястье появился светлый знак, а мой брат сказал: прячь, пока Совет не увидел.

Эйра вышла на крыльцо.

Девочка подняла на неё глаза и вдруг сказала:

— Меня зовут Сэла.

Тайр, стоявший рядом, резко втянул воздух.

Имя было на стене.

Сэла, дочь младшего рода Мерн.

Эйра спустилась к воротам медленно, чтобы не испугать ребёнка.

— Здравствуй, Сэла. Я Эйра.

— Я знаю. Волки сказали.

Женщина побледнела.

— Она с утра так говорит. Простите. Я не учила её странностям.

Эйра открыла ворота.

— Здесь за правду не просят прощения.

Так в школе стало пять учеников.

Потом пришёл мальчик Орин. Его привёл старый пастух, который всё время оглядывался на дорогу и твердил, что не собирается ввязываться в дела родов. Орин оказался молчаливым, широколобым, с руками, привыкшими к работе, и взглядом ребёнка, которому давно объяснили, что он должен быть благодарен за каждый угол. Его имя тоже было на стене.

К вечеру у ворот стояли уже трое взрослых с детьми и ещё двое без детей — просто слушали, спрашивали, правда ли школа принимает тех, кого не берут в родовые классы. Вар и Нейс сбились с работы, потому что им пришлось укреплять ворота так, чтобы они закрывались и открывались чаще, чем за все последние годы. Брана ворчала, что на такую стаю каши не напасёшься, но при этом уже ставила второй котелок.

Эйра записывала имена в старую тетрадь, найденную в шкафу за лестницей.

Не по приказу Совета.

Не по родовой ценности.

Просто имена.

Сэла. Орин. Кай. Тайр. Мира. Лис.

И рядом — кто чего боится, что умеет, когда ел, есть ли тёплая одежда, кому нужна отдельная скамья, кто не выносит закрытых дверей, кто пугается громких голосов. Это была не родовая ведомость. Это был первый настоящий школьный список.

Ровен вернулся ближе к закату.

Он приехал один, без стражи у ворот, но Эйра сразу заметила, как его взгляд прошёл по двору, новым детям, взрослым у ограды, укреплённому крыльцу, дыму из кухонной трубы. На лице у него отразилось то, что она уже видела прежде: удивление человека, который отдал развалину как наказание, а теперь каждый раз находил её более живой.

— Стая раскалывается, — сказал он, когда Эйра вышла к нему.

Она закрыла тетрадь.

— Уже?

— После знака Миры часть младших родов требует признать детей под защитой школы. Два старших рода требуют, чтобы их немедленно распределили по семьям, пока вокруг тебя не собралась сила, неподконтрольная Совету. Южные прислали гонца с вопросом, почему Лис Харт до сих пор не передан им по старому соглашению.

Эйра почувствовала, как внутри стало холодно.

— Какому соглашению?

— Я поднял архивы. Не все, но достаточно. Три года назад Совет одобрил передачу нескольких детей боковых ветвей южным родам в обмен на поддержку на границе.

— Детей обменивали на поддержку?

Ровен помрачнел.

— Формально это называлось воспитательным союзом.

— Красивое название для продажи будущего.

— Да.

Он не стал спорить. Это было хуже и лучше одновременно. Хуже — потому что правда становилась страшнее. Лучше — потому что Ровен больше не пытался прикрыть её словами о порядке.

— Лиса не отдадут, — сказала Эйра.

— Нет.

— Вы уверены?

— Да.

Она посмотрела на него внимательно.

— Сегодня вы говорите это твёрдо. Завтра Совет назовёт это угрозой союзу с южными родами.

— Пусть назовёт.

— А если южные выйдут против вас?

Ровен перевёл взгляд на двор, где Лис показывал Сэле колокольчик, торжественно объясняя, что добавку теперь можно просить словами и никто за это не ругает.

— Тогда я впервые буду знать, за что стою.

Эйра не нашла ответа сразу.

Эти слова были правильными. Слишком правильными, чтобы их легко принять. Ей хотелось отмахнуться, сказать, что поздно, что он должен был знать это раньше, когда объявлял её ненужной, когда Совет прятал детей, когда дом Мор спокойно поднимался рядом с ним. Но усталость дня и вид Лиса у крыльца не позволили превратить правду в оружие. Ровен говорил не о себе. О детях.

— Вирена? — спросила она.

Его лицо сразу стало жестче.

— Дом Мор закрыл внутренние ворота. Говорят, что Вирена плохо себя чувствует после публичного оскорбления.

Эйра подняла брови.

— После какого именно? Знака первой волчицы или вашего «даже тебя»?

Уголок его губ едва заметно дрогнул, но улыбка не появилась.

— Ты умеешь выбирать место для удара.

— Меня хорошо учили. Совет, развод, старая школа, пожар. Богатая программа.

Ровен опустил глаза на её руки. На пальцах всё ещё были следы чернил из тетради и маленькая царапина, оставшаяся после снятой проволоки. Он заметил её, как замечал теперь слишком многое.

— Эйра…

— Не надо.

Он замолчал.

Она сама удивилась, насколько устало прозвучал её голос. Не зло. Не резко. Просто в ней сейчас не было сил для разговора о них. Каждый раз, когда Ровен становился ближе к честности, где-то внутри прежняя боль поднимала голову. И Эйра боялась не его слов, а того, что однажды они станут действовать.

— Сейчас не время, — сказала она мягче. — У нас новые дети, слухи, Совет, южные роды и дом Мор.

— А когда будет время?

Она посмотрела на него.

— Когда сожаление перестанет быть разговором и станет привычкой поступать иначе.

Он принял это молча. Тяжело, но без обиды.

Сумерки опускались на школу постепенно. Двор заполнялся голосами, слишком осторожными для настоящего веселья, но всё равно живыми. Сэла помогала Мире расставлять чашки, Орин вместе с Тайром таскал доски для нового настила у крыльца, Кай сидел на ограде и делал вид, что не следит за дорогой. Лис носился между всеми, гордый тем, что теперь он не самый новый.

Эйра успела подумать, что этот вечер, несмотря на всё, может стать первым по-настоящему школьным вечером.

А потом Лис исчез.

Сначала никто не понял.

Брана решила, что он в кладовой ищет кружку с сухими травами. Мира думала, что он с Сэлой у колокольчика. Тайр был уверен, что младший помогает Орину у крыльца. Эйра проверила кухню, классную комнату, учительскую, двор, место у колодца, даже бывшую кладовую, где дверь теперь стояла снятая с петель, как обещание.

Лиса нигде не было.

Тревога поднялась не сразу криком. Она сначала стала тишиной в груди, потом холодом в ладонях, потом взглядом Тайра, который понял раньше остальных.

— Он не ушёл бы один, — сказал мальчик.

— Кай! — позвала Эйра.

Тот уже спрыгнул с ограды и бежал к маленькой дыре у дальней стены, которую утром заложили камнями. Камни были сдвинуты.

— Здесь, — крикнул он. — Кто-то вывел его отсюда.

Мира всхлипнула.

Сэла вдруг закрыла уши ладонями.

— Там птица, — прошептала она. — Серебряная птица. Она звала его маленьким Хартом.

Эйра резко повернулась к Ровену.

Дом Мор.

Вирена.

Серебряная птица на гербе.

Ровен уже шёл к воротам.

— Я подниму людей.

— Поднимайте, — сказала Эйра.

Он обернулся.

Она уже снимала с крючка свой плащ.

— Ты останешься здесь.

— Нет.

— Эйра, это похищение. Дороги перекрыть нужно быстро, и…

— Именно поэтому я не буду ждать, пока Совет обсудит, насколько законно спасать ребёнка, которого они сами хотели отдать южным.

Тайр шагнул к ней.

— Я с вами.

— Нет.

— Он мой младший!

— Поэтому ты останешься здесь и защитишь Миру, Сэлу, Орина и Кая, пока меня нет.

Тайр побледнел от ярости и страха.

— Вы не можете идти одна!

— Могу. Но постараюсь не одна.

Она посмотрела на Ровена. Он понял.

— Я еду с тобой.

— Вы догоните, если захотите. Я выезжаю сейчас.

Она не стала ждать его согласия.

Через несколько минут Вар вывел ей невысокую серую кобылу, спокойную, крепкую, привычную к лесным дорогам. Брана сунула в сумку лепёшку, флягу с водой и тёплый шарф, ворча так сердито, будто руганью могла защитить лучше железа. Мира обняла Эйру крепко, почти больно.

— Волки говорят, он плачет, — прошептала девочка. — Но живой.

— Я верну его.

— Обещаете?

Эйра посмотрела на Тайра, на Кая, на Сэлу и Орина, на Брану у двери, на Ровена, который уже отдавал короткие приказы Варy и Нейсу.

— Да, — сказала она. — Обещаю.

Дорога к южной тропе уходила через лес.

Эйра ехала быстро, насколько позволяла темнота. Сердце стучало в горле, пальцы мёрзли на поводьях, ветки хлестали по плащу. Она не была воином, не знала этой земли, не умела читать следы как оборотни, но знала одно: Лис где-то впереди. Маленький мальчик, который ещё утром спрашивал, можно ли ему быть учеником, сейчас думал, что его не успели защитить.

Эта мысль гнала сильнее страха.

Ровен догнал её у развилки, где дорога раздваивалась между старой мельничной тропой и южным трактом. Его конь вылетел из темноты почти бесшумно, и Эйра только сильнее сжала поводья, чтобы кобыла не шарахнулась.

— Налево, — сказал он. — На тракте мои люди. Если Вирена хочет вывезти Лиса к южным, она не поедет открытой дорогой.

— Откуда вы знаете, что это Вирена?

— Я не знаю. Но знаю, что её конюшня сегодня вывела лёгкую повозку без герба. За час до исчезновения Лиса.

Эйра повернула налево.

Некоторое время они ехали молча. Лес вокруг густел, дорога стала уже, под копытами чавкала влажная земля. Ночь пахла мхом, корой и далёкой водой. Где-то ухнула птица. Эйра пыталась слушать каждый звук, но слышала в основном собственное дыхание и стук крови.

— Ты не должна была ехать одна, — сказал Ровен.

— Знаю.

— Но всё равно поехала.

— Да.

— Почему?

Эйра резко посмотрела на него.

— Потому что когда ребёнка увозят, взрослые не имеют права ждать удобного приказа.

Он ничего не ответил.

Через несколько минут сказал:

— Я унизил тебя.

Слова прозвучали так неожиданно, что Эйра едва не натянула поводья.

— Сейчас?

— Ты сказала: когда сожаление станет привычкой поступать иначе. Я не знаю, когда будет подходящее время. Возможно, его вообще не будет. Но если я сегодня промолчу, это снова будет удобное молчание.

Она смотрела вперёд. Ветки мелькали в темноте, кобыла осторожно обходила корни.

— Я не просила признаний.

— Знаю.

— И сейчас не могу ими заниматься.

— Знаю.

Он ехал рядом, не пытаясь приблизиться. Голос у него был ровным, но в этой ровности слышалось усилие.

— Я унизил тебя не потому, что ты была слабой. А потому, что я верил людям, которые называли твою мягкость бесполезностью. Потому что боялся всего, что напоминало мне слабость. В себе, в доме, в стае. После смерти отца мне слишком долго говорили, что альфа не имеет права сомневаться. Что жалость разрушает порядок. Что брак должен давать наследника, а жена — опору. Я повторял чужие слова так долго, что принял их за свои.

Эйра чувствовала, как каждое его слово ложится рядом с болью, не исцеляя её, но меняя форму.

— Это объяснение, — сказала она. — Не оправдание.

— Я не прошу оправдания.

— Хорошо. Потому что я бы не дала.

— Знаю.

В его голосе появилась почти горькая усмешка, но быстро исчезла.

— Когда ты стояла в зале и не плакала, я подумал, что ты изменилась. Теперь понимаю: я просто впервые увидел, что ты не обязана ломаться так, как от тебя ждали.

Эйра долго молчала.

Лесная дорога вывела их к узкому ручью. Вода блестела в темноте тонкой лентой, через неё лежал старый каменный переход. На влажной земле у края были следы колёс.

Ровен спешился, присел, провёл пальцами над отпечатком.

— Лёгкая повозка. Две лошади. Торопились.

Эйра тоже спешилась, хотя ноги после езды дрожали.

— Лис был в ней?

Ровен поднял голову. Его лицо стало жёстким.

— Здесь следы маленьких сапог. Он пытался спрыгнуть.

Эйра подошла и увидела: в грязи у камня действительно отпечаталась маленькая подошва. Рядом — смазанный след, будто ребёнка быстро подхватили и посадили обратно.

Гнев поднялся так резко, что на мгновение стало трудно дышать.

— Вирена ответит.

— Да, — сказал Ровен.

Она посмотрела на него.

— Не перед Советом. Не красивыми словами. По-настоящему.

— Да.

Они снова сели в седло.

После ручья дорога пошла вверх, к старым сторожевым землям, где, по словам Ровена, когда-то стояли башни для наблюдения за южной границей. Большинство давно забросили. Камни растащили, дороги заросли, но одна башня уцелела — старая, круглая, с проваленной крышей и подвалом, куда иногда прятались контрабандисты, беглецы и те, кто не хотел, чтобы их видели на трактах.

— Если Вирена ищет поддержки южных, — сказал Ровен, — встреча может быть там.

— Она обменяет Лиса?

— Попытается представить это как возвращение ребёнка по старому соглашению. Южные получат наследника боковой ветви Харта. Вирена — их голоса против меня. Совет — повод закрыть школу из-за неспособности защитить детей.

Эйра сжала поводья.

— А Лис?

Ровен помрачнел.

— Для них он пункт в договоре.

— Для меня — ребёнок.

— Для меня тоже.

Она не ответила. Не потому, что не поверила. Потому что сейчас даже вера требовала сил, а все силы уходили на то, чтобы ехать вперёд.

Старая башня показалась ближе к полуночи.

Она стояла на холме между чёрными соснами, кривой каменный силуэт на фоне тонкой луны. В одном из узких окон мерцал свет. У подножия холма были привязаны лошади. Несколько. Больше, чем нужно для одной повозки.

Ровен остановил коня в тени деревьев.

— Дальше пешком.

Эйра спешилась. Земля под ногами была мокрой, холодной. Где-то наверху послышался глухой мужской голос, потом другой — резче, с южным выговором. Она не разобрала слов, но по тому, как напрягся Ровен, поняла: он узнал говор.

У корней сосны лежала маленькая вещь.

Эйра заметила её почти случайно: светлая полоска на тёмной земле. Наклонилась, подняла и почувствовала, как сердце болезненно сжалось.

Это был кусочек ткани от Лисовой куртки. Той самой, чужой, слишком большой, которую он носил с первой ночи. На ткани остался тонкий серебристый след, похожий на маленький волчий отпечаток.

— Он был здесь, — прошептала Эйра.

Ровен взял ткань, посмотрел на след и вернул ей.

— И оставил знак.

С холма донёсся детский всхлип.

Лис.

Эйра шагнула вперёд, но Ровен удержал её за руку. Не грубо. Крепко.

— Там люди.

— Там Лис.

— Если мы ворвёмся вслепую, его могут увезти через нижний ход. Башня старая, в ней несколько выходов.

— Тогда что?

Ровен посмотрел на свет в окне. В его лице не было сомнения. Только напряжённая, холодная решимость.

— Тогда ты пойдёшь к заднему входу. Я отвлеку их у ворот.

Эйра медленно повернулась к нему.

— Вы доверяете мне забрать Лиса?

— Да.

Это короткое слово прозвучало в темноте тише, чем шум ветра в соснах, но почему-то оказалось тяжелее всех его признаний на дороге.

Эйра спрятала лоскут ткани в карман плаща.

Наверху снова раздался голос, и теперь она разобрала одно слово:

— Харт.

А следом мягкий, спокойный голос Вирены Мор произнёс:

— Мальчик — только начало. Когда южные поддержат нас, Ровен потеряет школу, Совет — страх, а Эйра Солл наконец поймёт, что отречённых наследников нельзя защитить одной упрямой любовью.