Глава 1

В это утро в здании районного ЗАГСа пахло полным провалом — причём настолько осязаемым, что я, Глебова Виктория Андреевна, сорока двух лет от роду, мысленно внесла этот запах в десятку самых безнадёжных ароматов своей жизни.

На первом месте, к слову, держался парфюм уже бывшего мужа, который он покупал исключительно в аэропортах дьюти-фри в сопровождении своих бесчисленных любовниц.

Это ночные бабочки вокруг Вадима считали, что он пахнет на миллион, а по моему мнению — на острую необходимость открыть окно.

— Ну, опять ты тормозишь, — пробормотал Вадим сквозь зубы. Улыбка, приклеенная к лицу ради сотрудницы ЗАГСа, напоминала оскал. — Вечно ты всё затягиваешь.

Я медленно, очень медленно, положила ручку на стол.

Разговор, который начался двадцать лет назад со слов «давай попробуем», логично завершался прямо сейчас — бумагой с подписью «расторгнуть».

Детей не нажили, кредитов не набрали, собаку не завели, потому что у Вадима была аллергия не то на шерсть, не то на ответственность, а выяснять подробности мне было лень уже на третий год брака.

— Виктория Андреевна, вы ставите подпись? — уточнила сотрудница с башней на голове, залитой лаком.

— Уже почти, — отозвалась и взяла ручку.

Любимая, с утяжелённым корпусом, подарок коллег на сорокалетие. Достала её из сумочки скорее по привычке — всегда пользовалась только своими инструментами, потому что, доверять чужому инструменту в швейном деле, значит, получить кривую строчку, а в жизни — кривую судьбу. Вадим фыркнул, увидев ритуал, но промолчал. Тоже привык.

Ручка скользнула по бумаге. На букве «Г» перо вдруг сорвалось.

— Ай! — Вскрикнула я, когда почувствовала короткий укол и с досадой увидела, как крошечная алая капля расплывается прямо на строке с фамилией.

Стол под документами расплылся, и от центра стола пошла мелкая рябь. Я замерла. Вадим перестал сверлить взглядом часы. Даже сотрудница с башней издала сдавленный звук.

Я успела сделать один вдох. А потом стол превратился в яркое свечение, и реальность сложилась пополам.

Последней моей мыслью перед тем как мир погас, была невероятно глупая и правдивая истина: «Ну вот, даже развестись нормально не получилось с этим козлом».

В следующее мгновение кто-то заорал мне в ухо:

— Госпожа Элина! Госпожа, да очнитесь же вы наконец!

Я распахнула глаза. И тут же зажмурилась обратно — свет бил в лицо беспощадно. Но заорали снова, и игра в спящую красавицу всё равно завершилась.

— Слава Светлым силам, — выдохнула какая-то женщина, и теперь я разглядела её.

Женщина лет примерно моих собственных лет.

Круглое лицо, седые пряди выбились из-под чепца, алый передник нещадно заляпан чем-то белым. Натруженные руки тряслись так, словно она только что отбилась от волков и ещё не до конца поверила в победу. И при этом незнакомка обращалась ко мне как к хозяйке.

Скосила глаза вниз. Руки лежали поверх одеяла и принадлежали явно не мне.

Во-первых, моложе. Во-вторых, тоньше. В-третьих, на безымянном пальце поблёскивало кольцо с мутно-синим камнем, которого я никогда в жизни не носила и, уж точно, не собиралась покупать.

Паника — чувство, которое я умела заталкивать под рёбра с мастерством человека, прошедшего две реорганизации швейного производства и один брак с Вадимом.

Поэтому первые три секунды просто дышала, пересчитывая вдохи: раз — холодный воздух слегка пахнет воском и какой-то травяной горечью. Два — под головой не подушка, а валик, набитый чем-то жёстким. Три — та самая женщина всё ещё смотрит на неё как на покойницу, которая внезапно решила воскреснуть.

— Что произошло? — спросила тихо.

— Так, вы упали, госпожа! — всплеснула руками женщина, и в этом жесте мелькнуло столько облегчения, что я почти почувствовала себя виноватой за своё состояние. — Прямо у дверей фабрики. Второй день лежите без памяти. Лекарь сказал: нервная горячка от расстройства, велел отпаивать зверобоем и не тревожить. А как здесь не тревожить, когда управляющий сбежал, кассу разворовал, а банк прислал извещение с красной печатью?

— Банк, — повторила я тоном человека, который очень хорошо

знаком с ипотечными делами.

— Банк, представляете, — всхлипнула женщина и тут же взяла себя в руки, расправив передник решительным движением. Видимо, привычка: сначала паниковать, потом действовать. Я оценила.

— Я Майя, ваша экономка, если память у вас отшибло, госпожа Элина. Майя Кролл. Мы с вами уже три года, как приехали сюда из столицы, после того как господин генерал вас… м-м-м… определил в это имение.

Майя деликатно обогнула слово «сослал», как обходят открытый люк, — и я снова оценила эту прекрасную женщину во второй раз и мысленно поставила два плюса.

— Значит, так, Майя, — сказала я и села на постели. Голова немного кружилась, но тело слушалось на удивление бодро — молодое тело, лет двадцати пяти, не больше. Позже я обдумаю этот факт отдельно, а пока в приоритете были вопросы.

— Воды дайте для начала. Потом расскажете мне всё с самого начала. Кто такая Элина, что за злодей-генерал? Почему фабрика в долгах как в шелках и, во имя всего святого, сбежал управляющий. Вопросы есть?

Майя моргнула. Потом ещё раз. Потом в её покрасневших глазах зажглось что-то похожее на осторожный оптимизм.

Майя подала воду. Я выпила всю кружку разом. Холодная жидкость прокатилась по горлу, отрезвляя и возвращая мысли к порядку.

— Вы… вы очень изменились, госпожа, — тихо заметила Майя, забирая пустую кружку и не сводя с меня изучающего взгляда.

Я усмехнулась.

— Ты же сказала, что я упала с лестницы, Майя. Люди вообще меняются, когда падают с высоты. А теперь рассказывай про фабрику. Клянусь, я не упаду второй раз, даже если новости будут хуже, чем я ожидаю.

Экономка выдохнула и, присев на край скрипучего стула, начала говорить. А за окном — я заметила это, пока слушала и кивала — медленно опускался лиловый вечер, какой в Москве бывал разве что на открытках с видами для туристов, но здесь, кажется, был самой обычной погодой.

А на расстоянии половины Империи Драконов от этого провинциального дома, драконий генерал Рейнар Бьорн как раз получил донесение о том, что его номинальная жена слегла с загадочным недугом и, судя по всему, бредила на тему развода.

Его палец замер над восковой печатью на бумагах о расторжении брака.