Глава 1

Во имя растёкшегося тарта! Почему так больно?

Боль была просто ослепляющая! Не лёгкое, утреннее недомогание, когда слишком долго спишь в неудобной позе или на твёрдой подушке. Мне казалось будто кто-то вбил в висок раскалённый гвоздь и забыл вытащить. Голова раскалывалась так, что даже веки поднять было мучительно тяжело. Каждый вдох отзывался новой волной пульсирующей боли, прокатывавшейся от затылка до самых пят. У меня заскрипели зубы от того, с какой неистовой силой я их сжала.

Я попыталась сглотнуть, но во рту слишком сильно пересохло, будто я не пила несколько дней.

Сознание возвращалось медленно и отрывками, будто разбитое ранее стекло медленно собирали.

Следом за болью появились звуки. Хмурясь и не размыкая глаз, я прислушалась к звукам. Над головой что-то трещало, где-то недалеко завывал ветер. Потом нос начал улавливать запахи.

Пахло чем-то незнакомым и пряным. Я едва пошевелилась и тут же услышала шелест ткани и торопливые шаркающие шаги, приближающиеся ко мне.

— Тише, тише, моя птичка. Тихо, моя драгоценная. Очнулась, наконец. Сейчас я тебе помогу.

Незнакомый низкий, чуть дребезжащий, как старая струна голос окутал меня как самое лёгкое, но тёплое одеяло. Тёплые, сухие пальцы легли на лоб, осторожно, словно я была чем-то хрупким. Сделанным из фарфора.

— Ох, горячая. Что же только делается?

Я кое-как разлепила глаза, из которых тут же покатились слёзы. Мне на мгновение показалось, что в глаза насыпали целую горсть песка.

Свет ударил по зрачкам ослепляющей вспышкой, и мне пришлось зажмуриться снова, пережидая острую волну боли. Во имя опавшего суфле! Потом уже медленнее, осторожнее я попробовала открыть глаза ещё раз.

Я переждала новый приступ боли, стараясь лишний раз не моргать и не шевелиться. Каждую клетку тела ломило от боли.

Потолок, в который я уставилась, был мне незнаком. Я нахмурилась, кое-как огляделась и осознала, что нахожусь в незнакомой комнате.

— Лежи-лежи, не вставай, моя птичка, — снова раздался этот встревоженный голос.

В поле зрения появилось лицо пожилой женщины. Она была круглощёкая, с глубокими морщинами у глаз и седыми прядями, выбивающимися из-под белого чепца. Чепец был накрахмаленным, идеально белым, но чуть сбился набок, как будто его хозяйка бежала сюда со всех ног. Старушка смотрела на меня с неподдельной тревогой.

— Где... — голос не слушался, ломался и срывался. — Где я?

— Тихо, птичка моя, тихо, — женщина поправила у меня на лбу влажную холодную тряпицу, пропитанную чем-то терпким. — Тебе не стоит напрягаться и разговаривать. Самое главное, что ты очнулась, слава превеликой Стефаниде! Я уж думала, что ты вовсе не откроешь глаза.

Она не договорила, всхлипнув и прижав пухлые пальцы ко рту. Я попыталась сесть, изо всех сил превозмогая боль. Комната поплыла перед глазами, а меня повело в сторону. Балдахин качнулся, потолочные балки пошли по кругу, и я едва успела схватиться за простыню, чтобы не упасть с кровати на пол. Женщина тут же начала охать, запричитала, обхватила ладонями за плечи с неожиданной для её возраста силой.

— Осторожно, осторожно! Голова кружится? Ещё бы, после такого-то... Что же ты пережила моя милая. Как же с тобой быть?

После чего? Я огляделась, силясь понять хоть что-нибудь. Комната была большой, обставленной тяжёлой тёмной мебелью.

Паника подступила к горлу. Я попыталась вспомнить то, что было до того, как я закрыла глаза. Я шла по обочине рядом с подругой, а потом почувствовала сильный толчок в спину. Был визг шин, а потом последовал болезненный удар в бок. Это из-за этого у меня так сильно болит голова? Меня нашла эта бабушка и принесла к себе домой? Странный у неё дом.

— Как Вас зовут? — спросила я у женщины, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не выдавал того, что происходит у меня внутри.

А внутри меня сжирала боль, потому что предательство подруги было слишком неожиданным. Интересно, что с ней произошло? Она сбежала?

Женщина осеклась на полуслове, уставившись на меня с выражением испуга, граничащего с растерянностью.

— Что? — охнула и прижала пальцы к губам, будто я спросила что-то ужасное

— Как. Вас. Зовут? — повторила я медленнее, хотя каждое слово давалось с трудом.

— Матушка Агния, — произнесла она наконец, отойдя от шока. — Как и всегда, птичка. Я Агния. Ваша нянюшка Агния Как же так? Я же рядом с тобой с самого рождения.

Двадцать лет. Она была рядом со мной двадцать лет. А я не знала о ней ровным счётом ничего. Я сошла с ума? Я чётко помню свою жизнь.

Для начала я решаю уточнить, кого же видит перед собой Агния:

— А я кто?

Она открыла рот, но не успела ничего ответить, потому что дверь распахнулась так резко, что свеча на столике дрогнула и едва не погасла. Агния вскрикнула, прижав руки к груди. Женщина так сильно побелела, будто увидела призрака или опасного зверя.

Рефлекторно я вжалась в подушки, моё тело среагировало раньше мозга. Создалось ощущение, что оно знает, кто находится перед ним. И что возникший в проёме высокий мужчина опасен.

Высокий, темноволосый, с резкими чертами, словно вытесанными из твёрдого камня. Острые скулы, тяжёлый квадратный подбородок, прямая и упрямая линия рта, без намёка на мягкость. Таких лиц не рисуют в книгах, когда хотят изобразить красоту.

Это была другая красота. Опасная, холодная, как острый клинок, который красив именно потому, что смертоносен. Волосы чуть растрёпаны, будто он бежал сюда. На нём был тёмный и, как по мне, слишком старомодный пиджак, застёгнутый не до конца. Однако от этой небрежности веяло не расслабленностью, а чем-то хищным.

Янтарные глаза нашли меня мгновенно. Да-да! Они были именно янтарными. Только янтарь был живым, переливающимся, как живой огонь. И этот огонь был крайне опасен. Он грозил спалить меня дотла с особой жестокостью.

Ну что такое? Что происходит? Чем я успела насолить этому мужчине? Может, это под его машину меня толкнула подруга? Неужели сейчас начнёт требовать с меня деньги за испорченный капот?

Я глянула на мужчину исподлобья, думая, какие нужно подобрать слова, чтобы оправдаться.

— Значит, очнулась, — произнёс он негромко, но с явной угрозой в голосе, от которой по спине покатился ледяной пот.

— Кто вы? — мой слабый и дрожащий голос был чужим. — Что происходит?

Я кинула беспомощный взгляд на нянюшку. Но она стояла на месте, прижав руки к груди и глядя на мужчину с ужасом. Я вновь посмотрела на мужчину, который шагнул в комнату. Медленно. Уверенно. Каждый его шаг был точным и выверенным. От него веяло силой и властностью. Такие люди обычно занимают высокие посты, управляют людями и не выносят, когда им не подчиняются.

— Что происходит, — повторил он с интонацией, от которой у меня перехватило дыхание. — Какое... изумительное бесстыдство. И тебе хватает совести у меня спрашивать?

— Ваше сиятельство, она только очнулась и ей нехорошо, — Агния шагнула вперёд, раскинув руки в стороны, пытаясь закрыть меня своей мощной фигурой, — голова у неё болит, она не в себе совсем, прошу вас...

Как она его назвала? Ваше сиятельство? Что за безумный мужчина, если он заставляет своего работника к себе так обращаться.

— Вон!

Одно слово. Короткое, как удар хлыста. Приказ, который невозможно ослушаться. Я даже завозилась, думая, что и мне стоит уйти.

— Но...

— Я сказал. Пошла вон из комнаты, — он даже не посмотрел на неё, потому что янтарный взгляд не отрывался от меня. — Или прикажешь повторить?

Агния обернулась ко мне, в глазах плескался ужас пополам с беспомощностью.

Я прочитала в её взгляде всё. И страх за меня, и бессилие перед этим человеком, и ещё что-то. Я едва заметно качнула головой, отпуская её. Она ещё секунду помедлила, сжав пальцы на переднике, затем выскользнула за дверь, плотно притворив её за собой.

Мы остались вдвоём. Мужчина подошёл ближе, а я, превозмогая боль, отползла к спинке кровати. Неосознанно. Тело само нашло твёрдую опору за спиной, вжалось в резное дерево. Одеяло я сжимала обеими руками, хотя прекрасно понимала, что это смешно. Преграда была слишком жалкой и смешной. Этому огромному мужику ничего не стоит вырвать одеяло из рук и отшвырнуть прочь.

— Значит, притворяемся, — сказал он, остановившись у кровати и глядя на меня сверху вниз испепеляющим взглядом. — Смотрим непонимающими глазами. Дрожим.

— Я не притворяюсь, — прошептала я. — Я не знаю, где нахожусь. Я не знаю, кто вы. Если вы так злитесь из-за машины, то я найду деньги, чтобы оплатить починку. Но только…

— Хватит.

Слово упало, как камень. Я вжала голову в плечи и послушно замолчала. Мне на мгновение показалось, что мужчина готов меня ударить.

— Ты думала, что прикинешься, что потеряла память и всё сойдёт тебе с рук? — он наклонился, опершись руками о кровать, и теперь янтарные глаза оказались вровень с моими.

Слишком близко и слишком страшно. По коже побежал холод, меня сковало ужасом.

Я почувствовала его тепло, почти нечеловеческий жар, как от открытого огня. Кожу обдало волной, будто я открыла духовой шкаф и поток горячего воздуха хлынул на меня. Мужчина пах хвоей и перцем.

— Ты думала, что я позволю этому случиться?

— Я не понимаю, о чём вы говорите, — моё дыхание сбилось, голос предательски дрогнул. — Клянусь вам, я не...

— Не клянись, — он выпрямился с коротким, презрительным смешком, от которого у меня похолодело внутри. — Твои клятвы ничего не стоят.

— Послушайте, — я попыталась говорить твёрдо, хотя руки тряслись со страшной силой. — Я прошу вас выслушать меня. Просто выслушать. Я не знаю вас. Я не знаю, что произошло. Я проснулась здесь и...

— Довольно.

Он схватил меня за запястье. Пальцы сомкнулись, как железные оковы, и я не успела даже вскрикнуть. Он рывком поднял меня с подушек, и мир снова качнулся, голова вспыхнула острой болью, перед глазами пошли белые пятна.

— Прекрати этот спектакль, — его голос звучал прямо над ухом, — или клянусь, ты сильно пожалеешь.

— Пустите, — выдохнула я. — Пожалуйста, пустите, мне больно...

— Больно, — он встряхнул меня, не сильно, но достаточно, чтобы зубы лязгнули. — Тебе больно. А то, что ты сделала с Софией?

— Я не знаю, что я сделала!

Крик вырвался сам собой. Надломленный, отчаянный, слишком похожий на плач. Я ненавидела этот звук. Ненавидела, что дрожу, что не могу остановить эту мелкую, позорную дрожь, которая шла откуда-то изнутри и не слушалась никаких приказов. Тело было чужим. Дрожало не так, как дрожало бы моё. Как будто знало что-то. Что-то, спрятанное в мышцах и костях, в памяти плоти, куда мой разум ещё не добрался. Янтарные глаза смотрели на меня. Долго, изучающе. В них не было ни капли жалости.

— Значит, не знаешь, — произнёс он наконец. — Что ж. Напомню. Причём так, что забыть уже не получится.