Глава 37. Первый вдох мёртвого города

Арвенн вдохнул.

Не образно.

Вся башня поднялась вместе с этим вдохом — камень, корни, вода, свет. Пол под нами дрогнул, стены тихо застонали, а где-то далеко, за пределами зала, по улицам мёртвого города прошёл первый за века ветер.

Настоящий.

Я услышала, как он сорвал сухие листья с мостовой. Как качнул ставни пустых домов. Как тронул воду в неподвижных каналах.

И вместе с ветром пришли голоса.

Не зов.

Не приказ.

Не голод.

Голоса людей, которые просыпались и не понимали, живы они, мертвы или всё ещё ждут суда.

— Где мы?..

— Мама?..

— Свет…

— Вода течёт…

Северин держал меня на руках, и я чувствовала, как он перестал дышать. Его пальцы сжались на моём плече, будто он боялся: если двинется, город снова замрёт.

— Арвенн, — прошептал он.

Одно слово.

Но в нём было всё: боль, надежда, страх, недоверие и та опасная нежность, с которой человек касается того, что давно считал потерянным.

Я попыталась поднять голову.

Неудачно.

Мир качнулся, сердце Арвенна над чашей расплылось зелёно-серебряным пятном.

— Не двигайся, — сказал Северин.

— Мне надо…

— Нет.

— Пациенты…

— Сейчас ты пациент.

Я хотела возразить, но язык не послушался.

Очень неприятное ощущение.

Рейнар стоял у чаши, опираясь рукой на камень. Его лицо было почти белым, но алое пламя под кожей больше не дрожало. Чёрные прожилки на шее остались, однако стали тонкими, как старые трещины на фарфоре.

Матвей сидел на полу, прижимая древесную руку к груди. По коре шли зелёные побеги. Маленькие. Живые. Один лист раскрылся прямо на его запястье.

Он смотрел на него и плакал.

— Стыд-то какой, — пробормотал он. — Старый пень расцвёл.

Я почти улыбнулась.

— Не… ругайте пациента…

— Слышали? — Матвей всхлипнул и рассмеялся. — Она еле живая, а всё равно командует.

— Это не лечится, — сказал Рейнар.

— Лечится, — прошептала я. — Но не у вас.

Северин тихо выдохнул — почти смех, почти боль.

И тут сердце Арвенна ударило снова.

Тук.

Сфера вокруг Эдварда вспыхнула.

Король стоял внутри неё неподвижно. Чёрная корона шипов потускнела, часть шипов рассыпалась, но глаза остались прежними. Живыми. Злыми. Умными.

Опасными.

— Ты думаешь, это победа? — спросил он.

Его голос больше не разлетался по городу. Не давил на кровь. Не звучал в костях.

Он стал просто голосом заключённого.

И это было лучшим симптомом за весь день.

— Нет, — сказала я с трудом. — Стабилизация.

Эдвард улыбнулся.

— Ты оставила меня жить.

— Я не палач.

— Зря.

Северин медленно повернулся к нему.

— Я мог бы стать.

В голосе Северина было столько тьмы, что даже Рейнар поднял голову.

Эдвард посмотрел на своего потомка и усмехнулся.

— Вот. Кровь помнит. Ты всё-таки мой.

— Нет, — сказал Северин.

Одно слово.

Тихое.

Но город ответил ему.

Где-то снаружи зазвонил фонтан. Потом второй. Потом третий. Вода пошла по каналам, смывая чёрную плёнку с каменных берегов.

Арвенн не полностью просыпался.

Он проверял, можно ли.

— Ты не мой король, — продолжил Северин. — И не мой приговор. Ты больной человек, которого слишком долго называли судьбой.

Эдвард побледнел от ярости.

А я, даже почти без сознания, подумала: хорошо сказал.

Нужно будет потом записать.

Если будет потом.

Летиция лежала у подножия чаши.

Вернее, то, что от неё осталось.

Фарфоровая оболочка треснула от шеи до груди. Под ней не было крови. Только густая тьма и тонкие белые нити, похожие на корни, которые кто-то вывернул наизнанку.

Она ещё дышала.

И смотрела на Рейнара.

— Милорд, — прошептала она. — Неужели вы оставите меня ему?

Рейнар подошёл ближе.

Медленно.

Каждый шаг давался ему тяжело, но он не падал. Не звал пламя. Не пытался выглядеть сильнее, чем был.

— Кому? — спросил он.

Летиция слабо улыбнулась.

— Лесу. Ей. Суду. Всем, кто теперь будет решать, что я такое.

— А ты разве не этого хотела? — спросил он. — Чтобы все стали сосудами, инструментами, проводниками? Теперь тебе предстоит узнать, как это.

Она дёрнулась.

— Я любила вас.

Рейнар долго смотрел на неё.

Потом сказал:

— Нет. Ты любила дверь, которую я открыл.

Он снял с пояса тонкую цепочку — остаток какого-то родового знака, теперь очищенного и тусклого, — и бросил рядом с ней.

— Я не убью тебя. Не потому, что жалею. Потому что больше не буду решать чужую судьбу из гордости.

Летиция зашипела:

— Это она тебя сделала таким.

Рейнар повернул голову ко мне.

В его взгляде было много всего, что я не хотела сейчас разбирать.

— Нет, — сказал он. — Она просто показала, каким я был.

Тишина после этих слов стала слишком личной.

Северин чуть крепче прижал меня к себе.

Не собственнически.

Но я почувствовала.

Рейнар тоже.

И отвёл взгляд первым.

Сердце Арвенна снова забилось.

На этот раз удар был ровнее.

Тук.

По стенам башни побежали зелёные линии. Они уходили наружу, в город, к каналам, мостам, заставам, усадьбе, Корневым воротам, армии за границей. Сеть живых ответила тонким светом.

И вдруг перед нами возникли фигуры.

Прозрачные.

Светлые.

Люди Арвенна.

Не все. Десятки. Может быть, сотни. Те, кого удалось отделить от гнили. Те, кто больше не был заперт в общем гнойном узле. Они стояли в зале, на ступенях, у стен, в воздухе над водой.

Среди них была первая Ева Арвенн.

Она смотрела на сердце.

Потом на меня.

— Ты не повторила мою ошибку, — сказала она.

— Пока… не знаю.

— Знаешь. Ты оставила возможность лечить там, где я оставила только печать.

Я хотела спросить её о многом.

О гнили. О шипе. О Летиции. О том, как теперь работать с Эдвардом. О том, как вывести город из комы и не разрушить живых вместе с мёртвыми.

Но сил не было даже на один полноценный вопрос.

Она поняла.

— Не всё сегодня, — сказала первая Ева.

Очень врачебная фраза.

Почти моя.

Потом её взгляд перешёл к Северину.

— Наследник.

Он напрягся.

— Я не король.

— Я знаю.

Она улыбнулась ему грустно.

— Поэтому город может тебе довериться.

Северин ничего не сказал.

Но я почувствовала, как у него дрогнуло сердце. Даже через руки.

Первая Ева повернулась к Рейнару.

— Дракон.

Он опустил голову.

— Королева.

— Ворота стоят благодаря твоей клятве. Не нарушь её.

— Не нарушу.

— Тогда однажды пламя драконов снова сможет греть, а не жечь.

Рейнар сглотнул.

— Я постараюсь.

— Этого мало.

— Я знаю.

Она кивнула.

Потом посмотрела на Матвея.

— Ключник.

Старик рывком поднялся на колени.

— Государыня…

— Ты вернулся.

— Поздно.

— Но вернулся.

Он закрыл лицо рукой.

— Я закрыл их тогда…

— И открыл дорогу сейчас.

Она коснулась его древесной руки. Листья на ней вспыхнули мягким светом.

— Живи достаточно долго, чтобы исправлять.

Матвей рассмеялся сквозь слёзы.

— Это угроза?

— Благословение. У нас они похожи.

Фигуры начали таять.

Первая Ева задержалась последней.

— Сердце стабильно, — сказала она мне. — Но город будет просыпаться частями. Не открывай все двери сразу. Не верь тем, кто потребует быстрых чудес. И не забывай: Эдвард изолирован, но не исцелён.

— Как… его лечить?

Она посмотрела на сферу, где король стоял с ненавистью в глазах.

— Сначала пусть вспомнит своё имя без короны.

— А если не захочет?

— Тогда карантин станет его домом.

Эдвард отвернулся.

Впервые.

Не победно. Не гордо.

Бессильно.

Первая Ева исчезла.

Зал остался.

Сердце билось.

Арвенн дышал.

А я наконец позволила глазам закрыться.

Не надолго, как мне казалось.

Но когда открыла их снова, мы были уже не в башне.

Я лежала на носилках, которые несли корни по улицам Арвенна. Надо мной было небо — тёмное, но уже не мёртвое. По нему двигались облака. Настоящие. Влажные. Где-то далеко пахло дождём.

Северин шёл рядом, всё ещё держал мою руку.

Рейнар шёл с другой стороны, опираясь на посох Матвея, потому что сам Матвей ехал на каких-то корнях позади и возмущался, что его перевозят “как старую брюкву”.

— Пациент проснулся, — сказал Рейнар.

— Не называйте меня пациентом, — прошептала я.

— Сладкая месть, доктор.

Северин наклонился ближе.

— Как ты?

Я прислушалась к себе.

Боль была везде.

Но не такая, как раньше. Не выжженная. Не пустая.

Живая.

— Стабильно, — сказала я.

— Ненавижу это слово, — тихо ответил он.

— Учишься.

Мы вышли на площадь Арвенна.

Город вокруг был всё ещё полон теней, закрытых дверей и чёрных трещин. Но в центральном фонтане текла вода. Тонкой струёй. Едва-едва.

И на краю фонтана сидела девочка.

Прозрачная, светлая, с мокрыми волосами.

Та самая первая освобождённая тень из Нижней чаши.

Она болтала ногами и улыбалась.

— Вы медленно, — сказала она.

— Простите, — выдохнула я. — Была операция.

— Город сказал, что вы теперь будете приходить.

— Буду.

— Ко всем?

Я посмотрела на улицы.

На окна.

На закрытые двери.

На живых и мёртвых, которых ещё предстояло отделять друг от друга осторожно, долго, больно.

— Не сразу, — сказала я. — Но да. Ко всем, до кого дойду.

Девочка кивнула так серьёзно, будто принимала расписание приёма.

Потом исчезла.

Северин посмотрел на фонтан.

— Арвенн слышал.

— Пусть записывается.

Рейнар тихо сказал:

— Ты только что открыла приём в мёртвом городе.

— Поликлиника расширяется.

Оба мужчины посмотрели на меня.

И вдруг одновременно рассмеялись.

Не громко. Не беззаботно.

Но по-настоящему.

И от этого смеха город стал чуть светлее.

Когда мы дошли до Чёрных ворот, стражи уже не висели мёртвыми телами на створках. Они стояли рядом.

Лиор. Сайна. Бран. Ольт. Рива. Терен.

И Седьмой.

Он смотрел на меня чёрными глазами.

— Я вспомнил, — сказал он.

— Имя?

Он кивнул.

— Мирт.

— Хорошо, Мирт.

На его груди шип треснул.

Не выпал.

Но треснул.

Стражи открыли ворота.

За ними нас ждала дорога домой.

Домой.

Я поймала себя на этом слове и не стала исправлять.

На другой стороне дороги уже светала усадьба.

И когда мы вышли из Чёрной дороги, на крыльце нас встретили дети.

Лина первой увидела меня на носилках и возмущённо крикнула:

— Вы обещали вернуться, а не вернуться полумёртвой!

— Формулировки, — прошептала я. — Надо было уточнять.

Мира засмеялась сквозь слёзы.

Прохор сел прямо на ступеньки от облегчения.

Кайран смотрел на нас так, будто его мир окончательно сломался и теперь ему придётся привыкать к новому.

А дом…

Дом зажёг все окна.

Одно за другим.

Как будто праздновал.

Как будто встречал хозяйку.

Как будто впервые за двадцать лет верил, что утро действительно наступит.