Пролог

— Как вы смеете говорить, что мой отец домогался вас? — произнёс генерал Ассер Вельтер, мой муж. — Он сказал, что вы сбежали с любовником. Вы собираетесь и дальше разыгрывать верную жену или всё-таки скажете правду, где вы были все это время?

Он стоял по другую сторону письменного стола и смотрел на меня так, словно перед ним находилась пленница, пойманная на месте преступления.

Перед ним лежали бумаги. Пока я говорила, Ассер машинально подровнял верхний лист по краю стола, поправил перо и сдвинул чернильницу на пару пальцев вправо. Я слишком хорошо знала этот жест. Когда мой муж не мог привести в порядок происходящее, он начинал приводить в порядок всё, до чего мог дотянуться.

Пальцы сильнее сжали подлокотники. Только тогда я почувствовала, что ладони стали влажными, а ногти скользят по гладкому дереву. Я попыталась вдохнуть глубже, но грудь словно перетянули ремнём.

Всю дорогу мне казалось, что самое страшное — рассказать Ассеру правду. Я не знала, что гораздо страшнее говорить её человеку, который уже решил, что ты лжёшь.

Я столько раз представляла нашу встречу.

В темноте, когда уже не оставалось сил кричать, я закрывала глаза и вспоминала Ассера. Убеждала себя, что он скоро вернётся. Найдёт меня. Вытащит из каменного мешка, в котором не было ни окон, ни дверей. Я представляла, как услышу его голос, как он подхватит меня на руки и прижмёт к себе. И тогда можно будет наконец перестать бояться чудовища, которое возжелало меня в тот момент, когда я впервые переступила порог дома Вельтер. Чудовища, которое Вельтер называл своим отцом.

И вот мой муж вернулся.

Только не ко мне.

Чёрный цвет ему шёл. Шёл до боли, до неправильного, почти постыдного восхищения, которое я всё равно почувствовала, несмотря на страх, усталость и слова обвинения, только что брошенные мне в лицо.

Траурный военный мундир подчёркивал ширину плеч и туго облегал сильное тело. Серебряные застёжки тускло блестели на груди. Чёрные волосы, ставшие за время разлуки немного длиннее, были собраны на затылке узкой лентой. Несколько прядей выбились и падали на высокий лоб. На скуле темнела тонкая, ещё свежая царапина, а под глазами залегли тени.

Война сделала его жёстче. Опаснее. Ещё красивее.

Золотистые глаза дракона, которые когда-то теплели при виде меня, сейчас смотрели холодно и внимательно. Так Ассер, наверное, смотрел на вражеских офицеров перед допросом.

Я сидела в кресле напротив него, боясь пошевелиться. Разбитые ноги горели. Подол голубого платья, в котором меня похитили, превратился в грязные лохмотья. Из нескольких пустых креплений торчали погнутые серебряные зубцы. Там раньше сверкали бриллианты. Но последние бриллианты я отдала женщине из деревни за воду, хлеб, старый платок и указание дороги.

Мне казалось, стоит подняться — и ноги снова откажут. И я упаду в кресло, не в силах сделать даже шага.

Впрочем, Ассер уже видел, как я падаю.

Лекаря Ассер приказал вызвать ещё в холле. Я сама отказалась от осмотра, пока муж меня не выслушает. Мне казалось, что для правды каждая минута на счету.

Когда я вошла в дом и заметила его возле лестницы, сил хватило только на то, чтобы произнести его имя. Я бросилась к нему, сделала два шага и начала оседать на пол.

Он поймал меня.

На несколько коротких мгновений я оказалась в его руках. Прижалась щекой к чёрному мундиру, вдохнула знакомый запах кожи, дыма и холодного ветра. Пальцы сами сжали плотную ткань у него на груди. Словно сама судьба вымолила это мгновенье для меня. То, о чем я мечтала в сыром каменном мешке. То, что снилось мне, когда я умирала от голода и осознания: «Меня никогда не найдут…».

— Ты вернулся, — прошептала я. — Ассер… Я знала… Я знала…

Его руки замерли на моей талии. А потом он отстранил меня и спросил:

— Где он?

Я не сразу поняла, о ком муж говорит.

Теперь поняла.

— Я не разыгрываю верную жену, — ответила я. Голос дрожал, но я заставила себя смотреть на него. — И я ни с кем не сбегала. Всё, что рассказал тебе отец, — ложь.

На скулах Ассера заходили желваки.

— Осторожнее, Эльсвита. Ты ходишь по тонкой грани моего терпения.

За весь разговор он впервые назвал меня по имени. Но в его голосе не было ни прежней нежности, ни радости от встречи. Только предупреждение.

— Почему я должна молчать? Потому что он умер? Смерть не превратила его в хорошего человека. Твой отец лгал тебе при жизни и продолжал лгать, когда умирал! — выкрикнула я, понимая, что он верит своему отцу, а не мне.

Я резко поднялась.

Комната покачнулась. Свет летнего дня, льющийся через распахнутые окна, на мгновение померк. Колени подломились, но Ассер оказался рядом прежде, чем я успела ухватиться за край стола.

Одна его рука обхватила меня за талию. Вторая сжала предплечье. Пальцы были горячими даже сквозь измятую ткань рукава.

— Сядьте, — приказал он так, словно выплюнул это слово.

— Я не просила меня ловить, — прошептала я, глядя на знакомый кабинет. После стольких дней заточения, когда я слизывала со стен капли воды, после недели слепоты, краски вдруг стали ярче. Все вокруг казалось таким ярким и красивым. И от этого начинала болеть голова.

— В следующий раз предупрежу пол.

Он усадил меня в кресло и тут же отступил, словно прикосновение ко мне было ошибкой, которую он не собирался повторять.

От его сухого ответа у меня на мгновение перехватило дыхание. Прежний Ассер тоже умел быть невыносимым. Мог сказать что-нибудь таким серьёзным голосом, что я несколько секунд не понимала, шутит он или действительно собирается отдать приказ арестовать дождь за испорченные планы.

Но прежде в уголках его глаз появлялись тонкие морщинки.

Сейчас он не шутил.

Я отвернулась и только тогда снова увидела портрет.

Он висел над камином. Наш свадебный портрет. Ассер в парадном мундире стоял за моим креслом, положив руку мне на плечо. Художнику удалось передать и золотой блеск его глаз, и едва заметную улыбку, которую муж обычно позволял видеть только мне.

Моего лица на портрете не было.

Кто-то старательно вымарал его чёрной краской. Несколько яростных мазков пересекали шею и грудь, но особенно густо краска лежала там, где прежде были мои глаза и улыбка.

Я уже видела то же самое в холле. На портрете возле лестницы. На небольшой картине в коридоре. Даже на семейной миниатюре, стоявшей возле часов.

Везде лицо Ассера оставалось нетронутым.

Моё уничтожили.

Я машинально коснулась собственной щеки. Под пальцами оказалась кожа, грязь, тонкая корочка над царапиной. Моё лицо всё ещё было на месте.

Только в этом доме его больше не существовало.

К горлу подкатила тошнота. Мне захотелось закрыться руками, спрятаться от Ассера, от портрета, от всех людей, которые проходили мимо этих картин и видели, как меня вычеркнули из семьи.

— Кто это сделал? — спросила я, не узнавая собственного голоса.

Муж проследил за моим взглядом.

— Отец приказал испортить все ваши портреты. После того как узнал правду. Так поступают со всеми женщинами, которые посмели бросить тень на род Вельтер.

— Он ненавидел меня за то, что я ему отказала! — прошептала я, сжимая подлокотники.

Ассер медленно повернул голову.

— В чём именно?

Я облизнула пересохшие губы. Хотела сказать сразу, но слова застряли в горле. Перед глазами на мгновение возникла тяжёлая штора в гостиной. Блики огня на бокале. Старческая рука с массивным герцогским перстнем, медленно скользящая по моей щеке.

От воспоминания к горлу подкатила тошнота. В груди и в животе что-то несколько раз резко дернулось спазмом.

— Он домогался меня, — выговорила я, чувствуя, как стучат мои зубы. — Пока тебя не было. Сначала говорил, что наш брак был ошибкой. Потом предлагал деньги. Обещал сделать так, чтобы я ни в чём не нуждалась, если… если стану принадлежать только ему. Он называл тебя щенком, который недостоин такой красоты… И надеялся, что ты… ты… погибнешь…