Глава 11

Дверь в свой кабинет толкаю плечом — рука не слушается, пальцы онемели, словно чужие. Переступаю порог, и каждый шаг даётся так, будто иду по вязкому песку.

Поднимаю уставший, затуманенный взгляд и замираю.

У моего стола, спиной ко мне, стоит ОН.

Любимый ученик моего мужа. Тот, кого Аэрон хвалил на каждом углу, ставя в пример другим. Тот, чьё имя шепчут на балах и чьим портретом украшены страницы светских хроник.

Кронпринц драконов, Эйнар Драгонис, собственной персоной.

Высокий. Широкоплечий. С идеальной, как всегда, осанкой, выдающей военную выправку и не одну сотню лет, проведённых в седле и за тренировками. Даже в простой, но безупречно сидящей одежде чувствуется порода — древняя, чистая, властная. Власть течёт в его крови, и от этого не скрыться ни под тканью рубашки, ни за маской лёгкой небрежности.

Волосы у него сегодня не золотистые, как было в нашу последнюю встречу, а чёрные, с густым синеватым отливом — точно ночное небо перед грозой. Они слегка растрёпаны, будто он только что провёл пальцами по волосам или, может, летел сюда на драконьих крыльях, не жалея сил.

Эйнар оборачивается на звук открывающейся двери — плавно, по-хозяйски, словно этот кабинет принадлежит ему, а не мне. И в ту же секунду наши взгляды встречаются.

Сегодня я почему-то тону в его глазах.

Небесно-голубых. Глубоких, как океан, в котором можно утонуть безвозвратно и не жалеть об этом. В них плещется ум, острая ирония и какая-то древняя, почти пугающая мудрость.

Стоит нашим взглядам встретиться — и перед моими глазами всплывает воспоминание.

Болезненное. То, которое я похоронила так глубоко, что поклялась себе забыть навсегда. Но навсегда не получилось.

Почему прямо сейчас, стоя в двух шагах от кронпринца драконов, я вспоминаю то, что не имеет к нему никакого отношения. Или имеет? Хотя, возможно, дело в той девочке, которую я сегодня спасала. В её матери, которая, в отличие от моей, любила своё дитя так отчаянно, что была готова уничтожить любого, кто посмеет причинить ей вред.

А моя... моя была совсем иной. Той теплоты, о которой я в детстве мечтала по ночам, мне не светило. Никогда.

Я проваливаюсь в самое болезненное воспоминание, что успело случиться в моей жизни. Оно накатывает липкой, чёрной волной, затягивает в воронку, из которой нет выхода.

…Шесть лет назад…

Вместо того, чтобы заниматься практикой и оттачивать искусство исцеления под руководством мудрого наставника, я, по воле злой иронии судьбы, оказываюсь рядом с матерью у огромного здания. Оно сияет золотыми огнями так ослепительно, что режет глаза. Вокруг снуют дорогие летающие экипажи, суетливо переговаривается охрана, снуют важные лица. Вся эта мишура, весь этот показной блеск — всё то, что я искренне и глубоко ненавижу, с удовольствием променяв на тишину цветущего сада, на шелест листвы у речной глади или на умиротворяющий шум морского прибоя.

Я выхожу первой из экипажа, поправляю струящееся платье из полупрозрачной ткани цвета слоновой кости, и в ту же секунду чувствую на себе десятки взглядов. Мужчины разных рас — эльфы, драконы, даже парочка оборотней — оборачиваются, провожая меня глазами, полными то ли восхищения, то ли откровенного интереса. Женщины же, напротив, тут же принимаются недовольно перешептываться, бросая в мою сторону колкие взгляды, словно я совершила непростительную ошибку, просто появившись здесь.

Да, мое платье из полупрозрачной ткани, но оно закрывает всё, что должно быть закрыто, и сидит на мне куда приличнее, чем откровенные наряды этих самых дам, чьи декольте способны вызвать обморок у самого искушённого аристократа.

— Матушка, — говорю я тихо, но твёрдо, останавливаясь и в упор глядя на неё — сестру самого эльфийского короля. Женщину, чьё имя заставляет трепетать придворных, но не меня. — Если ты снова попытаешься меня выгодно устроить замуж, я отсюда сбегу. И не вернусь больше домой. Я выйду замуж только по любви.

— Не говори ерунды, — шипит мать, но в её голосе, вопреки обыкновению, слышится сдержанность. — Ты принцесса эльфийского народа и королевства, Азалиэль, — снова она говорит одно и тоже. — Простым эльфам дозволено строить браки по любви. Мы же стоим выше. Наш долг — заключать выгодные союзы для блага народа и королевства. Сегодня ты будешь знакомиться с достойнейшими кандидатами.

— А гнева своего мужа не боишься? — бросаю я, и в моем голосе звенит ледяная насмешка.

Отец — единственный, кто всегда был на моей стороне. Единственный, кто поддерживал моё желание стать целителем международного уровня, лечить представителей всех рас, что населяют этот мир. И единственный, кто поклялся, что я выйду замуж по любви, а не по расчёту, как это вышло у моих родителей.

— Твой отец не смеет перечить приказу своего короля, — холодно отвечает мать, и в её глазах вспыхивает знакомый стальной блеск. — Моего брата. А ты обязана выполнить приказ своего дяди. Это не обсуждается.

Ненавижу.

Как же я ненавижу собственную мать в такие моменты. У нас, эльфов, семейные узы должны быть светлыми и крепкими, наполненными гармонией и взаимной любовью. В наших сердцах не должно быть места ненависти к родной крови. Но я — исключение. Я люблю только отца. Его одного.

Бросаю взгляд на часы, инкрустированные мелкими бриллиантами: ровно семь вечера.

«Часик потерплю, — думаю я про себя, входя в ослепительный зал, где гул голосов и звон бокалов сливаются в единую, раздражающую какофонию. — Ровно час, и я уеду к друзьям-сокурсникам на магические гонки. Там мне обещали не только возможность расслабиться, но и отличную практику в роли целителя. Столкновений летающих мотоциклов и пострадавших там всегда хватает».

Зал встречает нас слишком ярким, слишком резким светом, от которого начинают слезиться глаза. Повсюду музыка, смех, звон бокалов, запахи дорогих духов и изысканных кушаний.

Мужчины в безупречных дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях, шлейфы которых тянутся по мраморному полу, шелест тканей, сияние драгоценностей — все это маскарад богатства и власти.

Мать тут же выпрямляется, словно это ей предстоит искать жениха, а не мне пытаться втюхивать очередного «выгодного» претендента. Её осанка становится идеальной, взгляд — надменным, губы — снисходительно-приветливыми.

Мои белоснежные туфли на низкой шпильке гулко стучат по мрамору, вторит эхо моих шагов. Полупрозрачная ткань платья приятно скользит по ногам, и каждый шаг приковывает к себе взгляды. Мужчины смотрят с интересом, женщины — с плохо скрываемой неприязнью. И это все не вызывает особого восторга.

Я беру у подошедшего официанта бокал с лёгким фруктовым вином и останавливаюсь прямо посередине зала, медленно оглядывая собравшихся. Чувствую как от каждого нового взгляда, каждой новой фальшивой улыбки меня буквально выворачивает наизнанку. Свет хрустальных люстр режет глаза, музыка бьёт по ушам, а запахи дорогих духов смешиваются в приторный, удушливый коктейль.

Мне душно. Очень плохо. Хочется провалиться сквозь землю.

Но я улыбаюсь. Конечно, улыбаюсь. Принцесса эльфийского народа не имеет права морщиться, даже если внутри всё кипит от отвращения. Я вежливо киваю подходящим гостям, цежу сквозь зубы дежурные любезности, делаю вид, что невероятно счастлива присутствовать на этом сборище тщеславия и показного блеска.

Неожиданно матушка берёт меня под руку своими холодными, тонкими пальцами и тащит сквозь толпу, как трофей, который нужно выгодно представить покупателю.

— Азалиэль, познакомься, — её голос звучит приторно-сладко, — лорд Драгантис, из королевской семьи драконов. Ближайший советник императора. Недавно, к сожалению, овдовел...

Я смотрю на него. Высокий, седовласый, с тяжёлым взглядом и тонкими, брезгливо поджатыми губами. Ему лет пятьсот, не меньше. Для дракона, конечно, это не возраст, но для меня...

Внутри всё сжимается. Я невольно морщусь, но тут же беру себя в руки и выдавливаю самую лучезарную улыбку, на которую способна.

— Очень приятно, лорд Драгантис, — щебечу я, мечтая в этот момент провалиться сквозь этот чёртов мраморный пол прямо в преисподнюю.

Он целует мою руку, и от прикосновения его холодных губ по коже бегут мурашки — но не те, приятные, а колючие, отвратительные. Мы обмениваемся ещё парой фраз, и мать наконец отпускает меня, довольно сияя, словно только что заключила сделку века.

Я делаю глоток вина, чтобы смыть приторный привкус фальши, и вновь оглядываюсь. Мне нужно выбраться отсюда. Немедленно.

К парадным дверям мне точно не подойти — там, словно сторожевые псы, стоят двое охранников матери. Преданные, вышколенные, с каменными лицами. Стоит мне сделать шаг в ту сторону — и она тут же обо всём узнает.

Я скрежещу зубами так, что, кажется, эмаль вот-вот посыплется.

Взгляд мечется по залу, цепляясь за каждую деталь. И тут я вижу ЕГО.

Окно.

Небольшое, чуть приоткрытое, в дальней стене, скрытое тяжёлой бархатной портьерой. Рядом никого.

Сердце пропускает удар, а потом начинает биться чаще. План созревает мгновенно.

Я делаю непринуждённый глоток напитка, ставлю бокал на проходящий мимо поднос официанта и, стараясь не привлекать внимания, медленно, словно прогуливаясь, направляюсь к портьере. Главное — не бежать. Не показывать вида.

Никто не смотрит. Все заняты собой, своими разговорами, своими интригами.

Я ныряю за тяжёлую ткань, и на мгновение меня окутывает спасительная тишина. Здесь, у окна, почти не слышно этой проклятой музыки. Я толкаю створку — она поддаётся легко, с тихим, едва слышным скрипом. В лицо ударяет прохладный вечерний воздух — свежий, чистый, живой. Я вдыхаю его полной грудью, как утопающий, сделавший желанный глоток воздуха.

И тут же понимаю, что радовалась рано.

До земли — прилично. Метров пять, не меньше. Внизу — кусты, но прыгать в туфлях на шпильках...

— Чёрт, — шиплю я сквозь зубы, оглядываясь. За портьерой всё так же шумит этот дурацкий приём. Времени почти нет.

Я быстро скидываю туфли, перекидываю их через подоконник, слышу, как они с глухим стуком падают в траву. Сажусь на подоконник, свешиваю ноги вниз, ищу опору. Стена гладкая, холодная.

— Лесные духи, помогите, — шепчу я и прыгаю.

Приземление выходит жёстким. Нога подвернулась, и я едва сдерживаю крик боли. В глазах темнеет на секунду, колено пронзает острая боль.

— Ай, чтоб тебя! — шиплю я, потирая ушибленную лодыжку. — Ну, мамочка, ты за это ответишь. Больше ты меня ни на один такой приём не затащишь, клянусь всеми духами леса.

Я поднимаюсь, прихрамывая, и оглядываюсь. Вокруг — густой, ухоженный сад. Тенистые аллеи, подстриженные кусты, фонтаны. Где-то вдалеке слышна музыка — та, из дворца, но здесь она звучит приглушённо, почти невесомо.

Мне нужно торопиться. Мать скоро хватится, пошлёт ищеек. Надо найти забор и перемахнуть через него, пока не поздно.

Я бреду в самую гущу сада, туда, где деревья растут гуще, а тени становятся чернильно-чёрными. Где-то там должна быть ограда.

Шуршание. Я оглядываюсь — никого. Просто ветер. Иду дальше.

Наконец, в просвете между деревьями замечаю тёмный силуэт забора. Высокий, кованый, с острыми пиками. Ну ничего, перелезу.

Я подхожу ближе, выбирая местечко поудобнее, и тут раздаётся противный треск. Шлейф моего роскошного, полупрозрачного платья за что-то зацепился. За корягу, за ветку, за камень — я не вижу, но когда дёргаю, треск повторяется, и я понимаю: ткань безнадёжно испорчена.

— Да чтоб тебя! — шиплю я, наклоняясь и с силой дёргая подол. Край отрывается с мерзким звуком, оставляя в моих руках кусок дорогой материи.

Я смотрю на него, потом на платье, которое теперь стало значительно короче, и мрачно усмехаюсь.

Мамочка за такое платье меня порвет на лоскутки! Но оно того стоило!

Я распрямляюсь, поправляю остатки платья, готовясь перебраться через забор.

И замираю.

Чувство чужого присутствия накрывает внезапно, как холодная волна. Кто-то смотрит на меня. В упор. Неотрывно.

Я медленно, очень медленно оборачиваюсь.

В тени огромного старого дуба, прислонившись плечом к стволу, стоит молодой мужчина.

Высокий. Очень высокий. Даже в полумраке сада видно, как безупречно сидит на нём тёмный костюм, как туго натянута ткань на широких плечах. Его волосы — чёрные, с отливом синевы — чуть растрёпаны. Явно он давно здесь стоит, наблюдая. Лица не разглядеть — тень скрывает черты, но я чувствую его взгляд физически. Он впивается в меня, прожигает насквозь, пригвождает к месту.

Сердце пропускает удар. Потом ещё один.

А в груди, там, где только что клокотала злость на мать и боль в подвернутой ноге, вдруг разливается странное, тёплое, пугающе-знакомое чувство.

Я не вижу его лица. Я не знаю, кто он. Но моё тело, моя душа, моя эльфийская сущность — они отзываются на его присутствие.

И от этого знания по коже бегут мурашки. Совсем другие. Те самые. Приятные.

Голова кружится, и я мотаю ею, отчаянно пытаясь выбросить ненужное воспоминание, словно оно — досадная помеха. Почему я сейчас вспомнила о том, что навсегда хотела забыть? Нет. Это не мог быть принц Эйнар. Мы с ним познакомились совсем при других обстоятельствах — когда он настаивал перед советом целителей, что только эльфийская целительница сможет вытащить его наставника из магической комы и вернуть к жизни. И он, и другие драконы выбрали меня. В нашей первой встрече Эйнар меня — умолял! — чтобы я вытащила его учителя с того света. Именно благодаря принцу я и отыскала, свою пару.

Так что это просто небольшое сходство, не более. Тем более сам кронпринц утверждал, что никогда не видел меня вживую до того, как приехал уговаривать. Что, когда выбирал кандидатов, именно моя фотография заставила его дракона сказать: «Она справится». Я тогда выложилась по полной. Не хотела подвести Эйнара, который со своим драконом доверились мне. А ещё моя душа искренне не хотела дать умереть Аэрону — тому, в ком я нашла своего истинного.

Так что мы точно не могли познакомиться шесть лет назад с кронпринцем. Для человека, пусть он дракон, этот срок, может, и огромен, но для эльфа — нет. Я бы не забыла его лицо. Вспомнила бы через год, когда он обратился ко мне с просьбой…