Глава 29

Я смотрела на него и кивала. Да, конечно. Это наш шанс. Мой шанс на свободу.

Но внутри было пусто.

— Нужно собрать доказательства, — продолжил говорить Адиль. — Я уже общался со следователем. Они готовы возобновить дело,

Он говорил, а я смотрела на его руки. Сильные, тёплые руки, которые только что так нежно обнимали меня. И думала о том, что этими же руками он держит оружие. Что он всю жизнь ловит таких, как Ислам. Что для него это работа, борьба, справедливость.

А для меня это — глубоко личная история. Ведь погибла женщина, которую я знала.

— Она пыталась сбежать, — донеслось до меня сквозь шум в ушах. — За неделю до гибели она купила билет. Ислам, видимо, узнал об этом и...

— И убил её, — закончила я механически.

— Да.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором снова возникла та ужасная сцена в мою последнюю ночь в доме мужа — Хадижа, корчащаяся от боли, красное пятно, расползающееся по ее белой ночнушке. Тогда я думала, что вот это и есть её наказание. Что Всевышний покарал её за то, что она вошла в чужую семью, разрушила чужую жизнь...

— Мадина? — Адиль наклонился ближе, вглядываясь в моё лицо. — Ты меня слушаешь?

— Да, — соврала я.

— Мне нужно, чтобы ты вспомнила всё, что знаешь о ней. Может, она упоминала каких-то людей, может, ты видела каких-то её родственников. Всё, что может помочь.

Я попыталась сосредоточиться, но мысли путались.

— Родственники? Друзья? Она упоминала кого-то?

— Нет, — я покачала головой. — Мне кажется, что она была одна. Совсем одна, как и... Как и я. Думаю, что Ислам специально искал таких — без корней, без связей. Без защиты...

— Это нам никак не поможет, — вздохнул Адиль. — Нужно что-то конкретное. Может, она вела дневник? Переписывалась с кем-то?

— Я не знаю. Я почти не знала её. Она была моим врагом, Адиль, а не подругой. Я не лезла в её жизнь.

Я отвела глаза.

Та женщина... Хадижа. Я даже имени её старалась не вспоминать все эти годы.

Она разрушила мою жизнь. Вошла в неё, как ураган, и смела всё, что у меня было. Последнюю надежду на то, что Ислам когда-нибудь изменится. Последнюю иллюзию, что я могу быть счастлива в этом браке. Она смотрела на меня с презрением, унижала при каждом удобном случае, отняла у меня мужа — и проделала всё это с такой лёгкостью и наглостью, что у меня не было ни единого шанса отбиться.

Я долго ненавидела её. Сильно, каждой клеточкой. Ненавидела за то, что она молодая и красивая. Ненавидела за то, что она носила под сердцем сына, которого Ислам так ждал от меня. Ненавидела за то, что она украла ту жизнь, которую я пыталась сохранить.

Я желала ей зла. Мысленно, в глубине души, когда было особенно больно. Желала, чтобы она поняла, каково это на самом деле— жить с Исламом. Чтобы он показал ей своё истинное лицо.

И он показал.

Сейчас я могла бы торжествовать. Могла бы сказать: «Поделом ей. Сама виновата. Знала, на что шла».

Но вместо этого мне хотелось только плакать.

Она была молодой. Глупой, наглой, самоуверенной — но молодой. Ей, наверное, казалось, что она умнее меня, что она во всём лучше, что она сможет удержать Ислама, что у неё получится то, что не вышло у меня.

И она заплатила самую страшную цену за свою ошибку.

Какой бы она ни была, сколько бы боли ни причинила мне, она не заслужила смерти. Не заслужила умирать в страхе и одиночестве.

Она была такой же жертвой Ислама, как и я.

Я вспомнила её лицо во время нашей последней ссоры. Она смотрела на меня с торжеством, прижимала руки к животу. Она думала, что победит, когда избавиться от меня. Что остаётся здесь хозяйкой, а я уйду в никуда.

Если бы она тогда знала, что единственным человеком, который сможет добиться для неё справедливости — буду я. Потому что я знаю, каково это — быть женой Ислама. Потому что я тоже могла оказаться на её месте.

Если бы не сбежала вовремя.

Если бы не Адиль.

Если бы не Елена.

Адиль обнял меня, притянул к себе.

— Я ненавидела её, — прошептала я, уткнувшись ему в грудь. — Я так сильно её ненавидела! А теперь... теперь мне её жаль. Понимаешь? Жаль до слёз. Она была глупой, наглой, злой — но она не заслужила такой смерти. Никто не заслуживает.

— Конечно, не заслуживает, — гладил он меня по голове. — Конечно.

— Если бы я знала... если бы я могла ей помочь... — я задыхалась от душаших меня рыданий. — Но я была так слепа от ненависти. Я думала только о себе. О своей боли. А она... она тоже страдала. Тоже боялась. Тоже хотела жить.

Адиль молчал, только прижимал меня крепче, давая выплеснуть всё, что накопилось.

— Какая же я дура, — выдохнула я, когда слёзы немного утихли.

— Ты не дура, — тихо сказал Адиль. — Ты живой человек. Ты имеешь право на любые чувства. Но то, что ты сейчас плачешь по ней — это и есть твоя сила. Твоя человечность.

Я подняла на него заплаканные глаза.

— Ты могла бы сейчас злорадствовать. Могла бы сказать: «Так ей и надо». Но ты плачешь. Значит, ты умеет прощать. Даже тех, кто сделал тебе больно.

Я прижалась к нему, чувствуя, как его руки обнимают меня, защищают, дарят покой.

— Спасибо, что ты есть, — прошептала я.

Мы сидели в темноте, обнявшись, и я постепенно успокаивалась. Дыхание выравнивалось, слёзы высыхали. Рядом с ним было так хорошо! Даже несмотря на то, что я знала, что этот покой, в которым мы пребываем, не может быть долгим. Впереди нас ожидала наша главная битва, но сейчас существовали только мы — только мы вдвоём, и я наслаждалась каждой минутой, которая подарила нам судьба.

Потому что понимала — каждая может стать последней...