Глава 17

Прошло четыре дня.

И каждый из них казался каплей в полном безмолвия озере — и каждая капля била в воду с таким звоном, что гул отдавался у меня в висках. Тишина в каждом из этих дней была оглушающей. Она становилась липкой, удушающей, как густой мед в глотке, когда уже не сладко — а тошно.

Я больше не считала шаги от окна до кровати. Не смотрела на силуэт в зеркале, пытаясь увидеть в нем себя прежнюю. Мне казалось, что я растворяюсь.

Исчезаю.

Из этой роскошной клетки не было выхода, и я чудилась себе статуэткой в витрине, неспособной выбраться на свободу.

Софи была единственной, кто приходил. Она приносила еду, иногда книги, меняла постельное белье и полотенца. Но чем дальше, тем реже она говорила, становясь напряженной, как струна, едва я начинала задавать вопросы.

Я подошла к окну. Воздух снаружи был по-весеннему теплым, но от стекла веяло прохладой — тонкой, едва уловимой.

Во дворе царила суета.

Люди мелькали, словно встревоженные муравьи, но с этой высоты и ракурса было видно только, как по каменной мостовой туда-сюда движутся фигуры. Порой всплескивали алым пламенем знамена. Несколько раз я видела, как пробегали солдаты.

Что-то происходило.

Что-то, во что меня не посвящали.

Раздался мягкий стук в дверь, и я обернулась.

Софи вошла с подносом. На ней был обычный льняной передник поверх коричневого платья, волосы затянуты в тугой узел, лицо… бледнее, чем всегда. Не серое, не болезненное — нет. А как мел — ровное, холодное, будто эмоции ушли глубоко внутрь.

— Ужин, госпожа, — тихо сказала она, опускаясь в легком реверансе.

Я кивнула и медленно подошла к столику, где она начала раскладывать еду.

В комнате витал запах свежего хлеба и фруктового настоя — тонкий, почти домашний.

— Что-то случилось? — спросила я, присаживаясь на край кресла.

Софи вздрогнула чуть заметно.

— Я… потом скажу. Если позволите.

Я не стала настаивать. Она всегда сначала проверяла, что дверь закрыта, что нас точно никто не подслушивает. А сейчас, судя по ее виду, новости не из приятных.

Я опустила взгляд на свою еду.

Мясное рагу, булочка, немного сыра, варенье из айвы, чай с лавандой. Когда-то мой любимый ужин, а теперь — еще один круг в этом изысканном заточении.

Никто не входил. Никто не звал.

Рэйдар исчез, как будто в очередной раз стер меня из своей жизни.

Но теперь я была не просто брошенной.

Я была запертой.

Софи задержалась у столика дольше обычного. Руки ее нервно поправляли угол скатерти, будто она искала, к чему бы прицепиться, лишь бы не говорить. Но я уже знала этот взгляд — тревожный, сжавшийся в зрачках страх.

— Говори, — мягко попросила я, поднимая на нее глаза.

Она все еще не смотрела прямо. Лишь по ее тонкому профилю, по тому, как дрогнула линия губ, я поняла — все серьезнее, чем обычно.

— Во дворе сегодня… — начала она, почти шепча. — Была казнь.

Я застыла.

— Кто?

— Один из стражников. Его вывели рано утром. Велели построить всех, — голос дрожал. — И… все быстро. Приказ императора. Никто не понял — за что.

Я вжалась в спинку кресла. Казнили. Опять.

Доносы, подозрения, жестокость — уже не новость, но все же…

— Софи, — прошептала я. — Это становится нормой?

— Я не знаю… — она опустила голову. — Но это уже третий за последние две недели. И его приказано оставить… Он все еще там… висит.

Я судорожно вздохнула. Рэйдар становился еще более опасным.

Софи замялась, затем, поколебавшись, добавила:

— Еще кое-что. Его величество… уже неделю не появлялся в покоях своей жены.

Я выдохнула.

Она торопливо продолжила, будто боялась, что ее слова перевернут мир:

— Говорят, она в ярости. Одна девочка вышла от нее вчера в слезах, всю ночь проплакала в спальне прислуги. А сегодня… одна из кухарок ушла. Просто… сбежала. Вещи собрала и исчезла. Говорят, Лисанна была недовольна завтраком и натолкала несчастной полный рот углей из камина.

Я закрыла глаза на миг. По спине пробежала дрожь. Жестокость этой женщины выходит за все рамки.

Если Рэйдар ограждается от нее…

Значит, что-то внутри него борется.

Я не успела задать следующий вопрос. За дверью послышался резкий звук — шаги, сухой голос, короткий отрывистый приказ.

Софи осеклась на полуслове и встала, будто пружина внутри резко распрямилась.

— Кто-то идет, — прошептала она, побледнев.

Я не думала. Просто отступила к окну — машинально, как зверь, загнанный в угол. Шаг назад. Еще. Холод от стекла ударил в лопатки. Сердце ухнуло в живот.

Дверь распахнулась — резко, будто ветром ее снесло.

Он.

Высокий, в темном, с тусклым металлическим отблеском на наплечниках.

Весь — как буря, сдержанная, но готовая сорваться с цепи.

Рэйдар.

Глаза его горели. Не от злости — от чего-то глубже, мрачнее. Свет в них был неестественным. Тот самый, что описывала Софи.

Он не сказал ни слова — просто окинул нас острым взглядом.

— Уйди, — бросил в сторону служанки.

Софи на миг сжалась, но потом склонилась в неловком поклоне и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

И мы остались вдвоем.

Я стояла у окна, прямая, как струна, и смотрела на него, стараясь скрыть, как дрожат пальцы. Он сделал шаг. Не стремительный, но уверенный. Пол скрипнул под тяжелыми сапогами.

Тишина между нами повисла плотной пеленой, как туман перед бурей. Ни слова, ни движения — только глухой стук сердца у меня в ушах и его дыхание — ровное, холодное. Казалось, весь воздух в комнате стал тяжелым, будто насытился чем-то чужим. Темнотой. Болью.

И… магией.

Я не сразу поняла, что именно не так. Но потом — увидела.

Вокруг его глаз, там, где кожа обычно гладкая, появилась тонкая паутина черных вен. Она пульсировала медленно, словно внутри текла не кровь — тьма.

То, что видела Софи.

То, что видела я — на миг, в лесу — и посчитала, что мне почудилось.

Меня пронзил ледяной ужас. До позвоночника. До костей.

Это было неестественно.

Не по-человечески.

— Что с тобой? — мой голос сорвался с губ шепотом. — Что ты сделал?

Он не ответил, но мой вопрос словно дал ему толчок к движению. Секунда — и он оказался рядом. Пальцы сжали мои плечи с такой силой, что я задохнулась. Глаза его горели — но далеко не тем светом, который я когда-то любила.

Этот зеленый — не был живым. Он тлел, как болотный огонь, обещая смерть и мучения.

— Где остатки браслета? — прорычал он.

Я моргнула, не сразу понимая, что Рэйдар имеет в виду.

— Я… не знаю. Он расплавился… исчез… просто… растаял.

Его пальцы сжались еще сильнее, и я едва сдержала всхлип.

— Где это произошло?

— В Лаэнторе… — выдохнула я. — В моих покоях. В замке.

На миг — молчание.

Затем он резко отпустил меня, словно я обожгла его. Сделал шаг назад.

— Оденься. В теплое. Немедленно.

Сердце заколотилось в груди, будто просилось наружу. Хотела спросить — зачем, куда, но по лицу Рэйдара поняла: не время.

Он уже что-то решил, спланировал. И я, кажется, была частью этого плана.

Замерев у окна, чуть в стороне от света, император оставался в комнате. Высокая, мрачная фигура с потемневшими глазами, в которых тлел тот самый чужой свет. И не делал ни шага, чтобы выйти. Не отворачивался. Не оставлял мне ни капли личного пространства.

Я сглотнула. Подошла к сундуку и достала из него теплый плащ, посмотрела на Рэйдара. Пальцы подрагивали.

— Я… — попыталась заговорить, но умолкла на полуслове. Слова застряли.

Вздохнув, накинула тяжелую ворсистую ткань поверх легкого домашнего платья.

— Я сказал — переоденься, — отрезал он.

Голос — холодный как клинок.

Мне хотелось сказать: «Тогда — выйди! Оставь меня одну!». Но я видела его глаза.

Сейчас с ним нельзя было спорить. Нельзя противостоять.

Я повернулась к сундуку, чувствуя, как горит лицо. Достала первое попавшееся теплое платье и молча разложила на постели — шерстяное, цвета спелой черешни.

Пальцы дрожали, когда я расслабляла шнуровку домашнего одеяния и стягивала его с плеч.

Я чувствовала пристальный взгляд на спине — тяжелый, физически обжигающий. Когда-то между нами не было секретов, он видел меня обнаженной — прикасался ко мне, целовал, обнимал, любил… Но сейчас мы были чужими, словно моментов близости вовсе не существовало.

Когда ткань скользнула с бедер и гармошкой легла вокруг ног, я сжалась, как будто стояла на краю обрыва. Затем быстро надела нижнюю рубашку. Потом платье. Руки не слушались — пуговицы дрожали, тесемки путались. Но я справилась.

Накинула плащ — и только тогда осмелилась повернуться.

Он смотрел. Без слов. Без эмоций. Но взгляд был острым как лезвие.

Я заставила себя заговорить, чтобы не сорваться:

— Мы… мы полетим в Лаэнтор?

— Велерий не предатель, — сказал он резко. — Но я должен понять, кто наложил чары. Это можно выяснить по остаточному следу.

В голосе — сталь. Но под ней я уловила что-то еще.

Неуверенность? Нет. Боль. Внутренняя борьба. Как будто он боролся с самим собой.

Я не ответила. Уже хорошо то, что Рэйдар поверил мне, не попытался опровергнуть факт наложенного на браслет колдовства.

Он шагнул к двери.

— Следуй за мной, — бросил, не оглядываясь.

И я пошла.

Потому что путь нам предстоял в Лаэнтор, где даже стены будут на моей стороне.