Глава 15

Страх сжал меня так, что я не могла пошевелиться. Нет, нет… Я не хочу умирать… Не хочу… Я боюсь… Мне страшно… Божечки, как же мне страшно…

Стражник не смотрел мне в лицо. Его доспехи пахли ржавчиной и потом.

Я поднялась на дрожащие ноги, словно собрала себя заново: сначала колени, потом бёдра, потом позвоночник, позвонок за позвонком. Каждый шаг по коридору отдавался в пятках глухим эхом. Не мои шаги. Чужие. Те, что ведут к концу.

За что?

Мне так хочется жить…

«Скоро всё закончится…» — шептал тихий голос, словно пытаясь меня утешить смертью.

Нет! Нет! Нет!

Эта мысль ударила в грудь физической болью — острой, как спазм диафрагмы. Хочется вдохнуть воздух без смрада плесени. Хочется почувствовать тепло на коже — не от камина, а от солнца. Хочется услышать искренний смех… Выпить чашечку чая, съесть пирожное! Вдохнуть запах духов… Хочется… просто быть.

Это так… так… бесценно. Просто быть…

Слёзы потекли по моим щекам.

Двери в тронный зал распахнулись, словно голодная пасть.

Люди стояли стеной. Не толпой — живой плотью, дышащей моим унижением. Их глаза впивались в меня: одни — с любопытством, другие — с ненавистью, третьи — со злорадством. Воздух гудел от шёпота, от смешков, от шелеста одежды и вееров, накрахмаленных юбок, на скрип обуви.

На троне сидел Иаред.

Его лицо — мраморное. Но в глазах… в глазах плескалась всё та же агония. Он страдал. Его рука сжимала подлокотник так, что, казалось, он выломает его.

Голос канцлера, сухой, как пергамент, зачитывал приговор. Слова сливались в один сплошной гул: измена… детоубийство… позор империи… смерть через отсечение главы…

— Ваше последнее слово?

Я даже не сразу поняла, что обращаются ко мне. Но когда наступила тишина, то подняла голову. В горле пересохло — не от страха, а от правды, которая рвалась наружу сквозь слои лжи.

— Я не виновна.

Голос не дрогнул. Не сорвался. Прозвучал твёрдо.

Я тут же стиснула зубы, чтобы не дать себе позорно разреветься.

Руки стражников легли на мои плечи. Нажали. Колени ударились о мрамор — не больно, а глухо, будто я уже была мертва.

Пальцы в волосах — чужие, грубые — выдёргивали заколки одну за другой. Золотые пряди ниспадали на плечи, на спину, на пол — тяжёлые, живые, последние остатки той, кем я была.

Иаред отвернулся.

Не отвёл взгляд. Не опустил глаза. Отвернулся — всем телом, всем существом, будто моя кара была для него мукой хуже смерти. И в этом жесте было всё: и любовь, которую он не мог убить, и честь, которую не мог предать, и закон, который заставлял императора смотреть, как умирает его сокровище.

Ножницы блеснули. Я зажмурилась.