Глава 39 · Дракон

— Неправда, — прошептал я, обнимая её так, словно боюсь потерять. Мои руки тряслись — не от желания. От ужаса. — Тебя увидел, почувствовал дракон… Да, я не знал, что тебе нравятся ягоды в глазури… Но он почувствовал душу. Не тело. Душу. Поэтому я не могу так. Мне нужно и тело, и душа…

— Ну души нет. Зато есть тело! — её голос стал острым, как лезвие, которым она резала мою душу в клочья. — Думаю, ты не почувствуешь разницы!

Я почувствовал. Каждым нервом. Каждой клеткой. Я чувствовал пустоту за её глазами — ту самую пустоту, что бывает в доме после похорон: мебель на месте, посуда в шкафу, но души нет. И никогда не будет.

— Почувствую, — прошептал я. — Я её уже чувствую… Я не хочу. Это будет… кощунством…

Я отпустил её и попятился. Нет… Я не хочу так… Это не истинность… Это… Нет! После того, как дракон узнал, что такое истинная… После того, как он попробовал ее на вкус… После того, как почувствовал, что на кровати сплетаются не два тела, а две души, всё остальное потеряло смысл.

— Я не могу, — прошептал я. Голос сорвался — не от страсти. От боли. — Я не могу брать тебя… когда тебя там нет.

Я опустил голову. Лоб упёрся в стену, как когда-то упирался в дверь брата. Холод камня пронзил кожу. Но не смог остудить пожар внутри. Я стоял спиной к ней, потому что не мог смотреть на её обнажённые плечи. На расстёгнутую рубашку. На тело, которое предлагало себя с насмешкой жены, которой все равно, я это или не я.

— Я не хочу твоего тела без души, — прошептал я в стену. И в этих словах было покаяние. — Это было бы… кощунством. Хуже предательства. Хуже смерти.

Я повернулся к ней, поднял руку. Медленно, как раненый зверь, накрыл её плечи рубашкой. Мои пальцы коснулись её кожи. Я почувствовал, как содрогнулся от этого прикосновения. От дикой смеси желания и боли. От осознания: я могу иметь её тело — но никогда больше не иметь её.

— Прости, — прошептал я, оставляя поцелуй поверх рубашки.

Дракон внутри шептал:

Прости за то, что моё тело ещё помнит, как тебя любить… Прости, что душа уже не умеет тебя отпускать.

Я развернулся к двери. Каждый шаг давался с трудом — будто цепи сковывали не ноги, а саму душу. Мои пальцы коснулись ручки — холодной, металлической, безразличной к моей агонии.

Уйди. Дай ей пространство. Не дави. Не напоминай о своём существовании — о том, что именно ты довёл её до этого.

И в тот миг, когда я собрался выйти, за спиной раздался хриплый выдох.

— А-а…

Я резко обернулся.

Она стояла на коленях. Рука сжимала грудь — там, где билось сердце. Лицо побелело и исказилось маской страдания. Губы посинели от холода — не внешнего. Внутреннего. И на них наползал иней.

Опять? Снова?