Глава 3. Новая неделя

Понедельник в терапии начинался одинаково.

Восемь утра — обход. Сначала пост, где Анна просматривала ночные записи дежурного, потом — по палатам. Игорь Петрович сдавал смену коротко и по существу, в манере, которую Анна ценила: никаких лишних слов, только важное, только то, что изменилось.

В отделении сейчас было одиннадцать пациентов. Из них трое — в состоянии, которое требовало постоянного внимания, остальные шли на поправку или пришли на плановое обследование.

Анна шла по коридору третьего этажа, и больница вставала вокруг неё — как всегда, как каждое утро. Облупившаяся краска на стене у шестой палаты — она отслаивалась уже года три, и каждый раз, когда Анна мимо неё проходила, думала: надо написать заявку. И каждый раз забывала. Стикер над постом медсестры — «Не забыть позвонить в аптеку!» — висел уже третью неделю. Запах из столовой, который в первой половине дня был нейтральным, к обеду становился напористым и неотвратимым. Свет в конце коридора всегда был чуть ярче — там окно выходило на восток.

Это всё было знакомым до последней трещины в плитке.

Анна не уставала от этой знакомости. Другие, она знала, уставали — выгорание, профессиональная деформация, синдром хронической усталости, всё как по учебнику. Она понимала, почему это происходит. Она просто — не понимала, как это происходитс ней, с этим местом. С больницей что-то случилось однажды — давно, в первый месяц ординатуры, — и с тех пор она была здесь своей. Не потому что не было лучшего места. Просто потому что это было её место.

— Анна Васильевна! — из третьей палаты донёсся голос — негромкий, но отчётливый, с характерной хрипотцой. — Зайдите, пожалуйста, когда будете!

Анна завернула в третью.

Зинаида Павловна Белых, семьдесят лет, диабет второго типа, поступила пять дней назад с декомпенсацией — сахар скакал, давление не держалось. Сейчас стабилизировалась, можно было говорить о выписке через несколько дней.

Она сидела на кровати — прямая спина, руки сложены на коленях, халат застёгнут на все пуговицы. Зинаида Павловна из тех людей, которые даже в больнице держатся так, как будто сейчас войдёт комиссия.

— Доброе утро, Зинаида Павловна, — сказала Анна, подходя к кровати. — Как ночь?

— Ночь нормальная, — ответила та. — Спала. Давление утром сто тридцать на восемьдесят пять, я записала.

Она действительно записала — в маленький блокнот, который лежал на тумбочке рядом с очками и стаканом воды. Анна знала про этот блокнот: Зинаида Павловна вела его уже двадцать лет, с тех пор как поставили диагноз. Аккуратные столбики цифр, дата, время, значение. Образцовый пациент с точки зрения контроля.

— Хорошо, — сказала Анна, беря её запястье — пульс ровный, шестьдесят восемь в минуту. — Как сахар утром?

— Шесть и два. Лучше, чем вчера.

— Намного лучше. — Анна послушала фонендоскопом. — Дышите. Не дышите.

Зинаида Павловна дышала и не дышала в строгом соответствии с командами.

— Всё хорошо? — спросила она, когда Анна убрала фонендоскоп.

— Всё хорошо. Продолжаем в том же режиме. Если к пятнице динамика сохранится — поговорим о выписке.

— Я знаю, знаю. — Зинаида Павловна помолчала. — Я хотела спросить, Анна Васильевна... Вы что-то не так выглядите сегодня.

Анна посмотрела на неё.

— В каком смысле?

— Вид усталый. Не рабочая усталость — другая. — Зинаида Павловна говорила спокойно, без интонации сочувствия, просто как наблюдение. — Я сорок лет учительницей работала. Умею видеть.

— Всё хорошо, Зинаида Павловна, — сказала Анна.

— Конечно хорошо. — Та кивнула. — Просто вы работаете слишком много.

— Это профессия такая.

— Это отговорка такая, — поправила Зинаида Павловна без малейшего осуждения в голосе. — Я тоже так говорила сорок лет. А потом вышла на пенсию и обнаружила, что не знаю, кто я без этой профессии.

Анна не сразу нашлась с ответом.

— И что вы обнаружили? — спросила она.

— Что я очень интересный человек, — ответила Зинаида Павловна с неожиданным достоинством. — Просто мне раньше некогда было это заметить.

Анна смотрела на неё секунду.

— Вы правда сорок лет учительницей?

— Литература и русский язык. Старшие классы. — В голосе мелькнуло что-то — не гордость, скорее привязанность. — Сложный возраст, говорили все. А мне нравилось. Они такие живые в этом возрасте. Ещё не закрылись.

— Понимаю.

— Вот и хорошо, что понимаете. — Зинаида Павловна взяла свой блокнот. — Я вас задержала?

— Нет-нет, — сказала Анна. — Ещё что-нибудь беспокоит?

— Нога ноет к ночи. Левая. Но это старое.

— Мазь продолжайте, если ноет сильно — скажите Свете, попросим анальгетик.

— Хорошо. — Зинаида Павловна открыла блокнот. — Я запишу.

Анна вышла из третьей и пошла дальше по коридору.

Что я очень интересный человек. Просто мне некогда было это заметить.

Она подумала об этом мимолётно — как думают о чём-то, что не хочется трогать сейчас, но что обязательно вернётся потом.

Шестая палата.

Здесь было двое: Пётр Ильич Громов, шестидесяти восьми лет, плановое обследование сердца, спокойный мужчина с газетой и привычкой вставать в пять утра — «всю жизнь, военная привычка, не переучишь». И — Алексей Николаев.

Алексей Николаев поступил в пятницу вечером, переводом из травматологии. Двадцать восемь лет, ДТП три недели назад: перелом рёбер, сотрясение средней тяжести, гематома на бедре — всё уже на финальном этапе заживления. В травме его подлатали. Теперь — дообследование, контроль показателей и, по факту, наблюдение за тем, что физически уже почти прошло, но в остальном явно не прошло совсем.

Анна видела таких пациентов. Тело восстанавливается быстрее, чем человек успевает понять, что произошло.

Она вошла.

Пётр Ильич кивнул из-за газеты — «Доброе утро, Анна Васильевна». Николаев лежал, смотрел в потолок. Анна уже знала: завтрак не тронут, на столик поставили, он не открыл.

— Алексей, — сказала она, подходя. — Доброе утро.

Он повернул голову. Посмотрел. Лицо — молодое, осунувшееся, с тёмными кругами. Взгляд не то чтобы пустой — скорее как у человека, который смотрит на что-то внутреннее, а не на тебя.

— Доброе, — сказал он.

— Как спали?

— Нормально. — Пауза. — Не очень.

Хотя бы честно.

— Болит что-нибудь?

— Нет. Рёбра немного, если повернуться резко. Но уже намного меньше.

— Это хорошо. — Анна взяла его запястье. Пульс семьдесят два, ритмичный. — Завтрак не съели.

— Не хотелось.

— Понимаю. Но нужно есть, Алексей. Организм восстанавливается, ему нужно топливо.

Он посмотрел на завтрак — каша, хлеб, компот — без особого выражения.

— Угу.

Анна присела на стул у его кровати. Не над ним, не стоя — это важно, она знала: когда ты над человеком, разговор получается другим.

— Как вы в целом? — спросила она.

Николаев помолчал.

— В целом нормально, — сказал он и по интонации было ясно, что он сам не уверен, правда это или нет.

— Вы из Москвы? — спросила Анна — ни к чему особенному, просто чтобы разговор пошёл.

— Подмосковье. Одинцово.

— Работаете?

— Работал. — Он помолчал. — Программист. Сейчас... на больничном.

— Понятно. Есть кто-то, кто приезжает?

— Мама приходила в среду.

— Больше никто?

Он чуть поднял бровь — не раздражённо, скорее как-то обречённо.

— Девушка... мы расстались. До аварии. За неделю примерно.

— Понятно.

— Нет, — сказал он неожиданно, и что-то в голосе было почти жёстким, — ничего не понятно. Или понятно, не знаю. Просто всё сразу навалилось, и теперь я лежу и смотрю в потолок и не могу понять, что с этим делать.

Анна не торопилась отвечать.

— Это нормальная реакция, — сказала она. — Авария — это сильный стресс. Даже если физически всё заживает, психика обрабатывает произошедшее медленнее.

— Психика, — повторил он. — Я понимаю. Я же понимаю это. Умом понимаю. А толку?

— Толку немного, — согласилась Анна. — Понимание помогает меньше, чем хотелось бы. Но немного помогает.

Он посмотрел на неё с чем-то, похожим на удивление — видимо, не ждал такого ответа.

— Я отправила заявку на консультацию психолога, — сказала Анна. — Его зовут Роман Сергеевич, он работает в больнице по вторникам и четвергам. Скорее всего, он к вам зайдёт на этой неделе.

— Я не... — Николаев начал что-то говорить и остановился.

— Что?

— Я не привык к психологам.

— Большинство людей не привыкли, — сказала Анна. — Это не страшно. Можно просто поговорить. Роман Сергеевич не из тех, кто заставляет что-то делать.

Николаев помолчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. Без энтузиазма, но и без отказа.

— Хорошо. — Анна встала. — И ещё, Алексей: съешьте кашу. Хотя бы половину.

Он посмотрел на тарелку.

— Она остыла.

— Это правда неприятно, — согласилась Анна. — Я попрошу Свету принести горячую.

Что-то чуть изменилось в его лице — не улыбка, но что-то рядом.

— Спасибо, — сказал он.

Обход закончился к десяти. Анна вернулась в ординаторскую, налила кофе — на этот раз с сахаром, специально напомнила себе, — и открыла журнал назначений.

Через полчаса в дверь заглянул Владимир Семёнович Кравцов — заведующий отделением, шестьдесят лет, лысоватый, в очках с толстыми стёклами, которые он постоянно снимал и протирал, как будто от этого в них появлялась дополнительная ясность.

— Соколова. — Он вошёл, прикрыл дверь. — Минута есть?

— Конечно, Владимир Семёнович.

Он сел напротив, снял очки, протёр, надел.

— Как ты?

Анна посмотрела на него.

— В рабочем смысле? Или...

— В обоих. — Он смотрел прямо, без лишних слов — Кравцов не умел ходить вокруг да около и не пытался делать вид, что умеет. — Слышал про развод. Не специально — Мария Петровна из регистратуры... ну ты знаешь, как у нас новости расходятся.

— Знаю, — сказала Анна без раздражения. Больница — это деревня, она приняла это давно.

— Я не лезу в личное, — сказал Кравцов. — Но ты моя лучший терапевт, и если тебе нужен отпуск — скажи. Придумаем.

— Не нужен, Владимир Семёнович.

— Уверена?

— Уверена. — Она подумала. — Мне лучше здесь. Серьёзно.

Он смотрел на неё ещё секунду. Кивнул.

— Хорошо. Но скажи, если что.

— Скажу.

— Николаев в шестой, — сказал он, переключаясь. — Ты заявку на психолога отправила?

— Вчера ещё.

— Роман Сергеевич сказал, зайдёт в среду. — Кравцов снял очки, снова протёр. — Мальчик как?

— Тяжело ему. Физически — хорошо. Остальное — сложнее.

— Вижу. — Кравцов встал. — Хорошо. Работай.

— Работаю.

Он уже дошёл до двери, когда обернулся.

— Аня, — сказал он, и это «Аня» вместо «Соколова» остановило её.

— Да?

— Я знаю, что ты сейчас несёшь всё сама. — Он сказал это просто, без патетики. — Это правильно — нести. Это по-твоему. Только не доноси до точки, после которой уже не ставишь кружку на полку, а роняешь.

Анна смотрела на него.

— Хорошо, — сказала она.

Он кивнул и вышел.

Анна посмотрела на свою кружку с кофе.

С сахаром. Горячий.

Маленькие победы.

В три часа дня позвонила мама.

— Даша хочет рассказать тебе про пирог, — сказала мама без предисловия.

— Мама мааам я сама! — услышала Анна, и потом трубка явно перешла к другим рукам, потому что всё стало громче и ближе. — Мама, мы испекли пирог с яблоками и корицей, и он немного подгорел с одной стороны но бабушка говорит это просто загорел и это нормально, а я отрезала себе кусок вот такой, — судя по всему Даша показала руками, не учитывая, что это телефонный разговор, — и он вкусный, ты приедешь?

— Завтра утром, — сказала Анна. — Обязательно.

— А мне оставить кусок?

— Оставь, конечно.

— Большой или маленький?

— Средний.

— Хорошо. — Деловая пауза. — Мама, а ты сегодня ела?

Анна улыбнулась.

— Ела. Яичницу.

— Это хорошо. — Четыре года, но интонация была точь-в-точь бабушкина. — Тогда пока! Я побегу, мы ещё в шашки играем.

— Пока, солнышко.

Трубка снова переключилась.

— Слышала? — сказала мама.

— Слышала.

— Аня...

— Мам. Я в порядке.

Мама помолчала.

— Завтра в девять мы тебя ждём. Я блинов напеку.

— Мам, не нужно столько—

— В девять, — повторила мама. — Всё.

— Хорошо. В девять.

Анна опустила трубку.

За окном ординаторской шёл апрельский дождь — мелкий, неуверенный, как будто тоже не решивший, стоит ли.

Она подумала о Даше — о том, как та показала руками размер куска пирога в телефонный разговор. Это было так похоже на неё — жить полностью, не делая поправку на обстоятельства.

Четыре года. Ещё не закрылась.

Зинаида Павловна была права.

Анна открыла журнал назначений и вернулась к работе.