Глава 5. Четверг

Четверг начался со звонка в семь утра.

Анна ещё не проснулась — то есть формально проснулась, потому что будильник стоял на семь, но между «будильник прозвенел» и «человек готов говорить с миром» существует временной зазор, который медицина почему-то не изучает, хотя следовало бы.

Телефон. Не будильник — звонок.

Она взяла трубку, не глядя на экран.

— Да.

— Анна Васильевна, это Света. — Голос медсестры был ровный, но с той особой интонацией, которую Анна научилась считывать за семь лет: что-то случилось, но не катастрофа. — Николаев ночью плохо было. Я по протоколу дежурного вызвала, всё стабилизировали, но вы просили докладывать.

Анна уже сидела.

— Что случилось?

— Паническая атака. Около трёх ночи. Сильная — тахикардия до ста восьмидесяти, давление скакнуло, гипервентиляция. Дежурный отработал, дали седативное, к четырём успокоился. Сейчас спит.

— Хорошо. Я буду к восьми тридцати.

— Хорошо, Анна Васильевна. Извините, что рано.

— Всё правильно, Света. Спасибо.

Анна опустила телефон.

Посмотрела в потолок — привычка, которую она заметила в себе недавно: когда нужно что-то обдумать, смотришь вверх. Как будто там больше места для мыслей.

Николаев.

Паническая атака в три ночи.

Три ночи — особое время, она уже об этом думала.

Встала, пошла на кухню, поставила чайник. Пока вода грелась — быстро, потому что чайник у неё был новый, хороший, Лена подарила на прошлый день рождения со словами «старый твой был позором современной техники», — стояла у окна.

Утро было серым, как почти всё это апрель. Но — и это она заметила — чуть светлее, чем вчера. Не солнце, но и не та плотная серость первых апрельских дней. Что-то сдвигалось.

Может, весна всё-таки решила прийти.

Анна заварила чай, выпила стоя, быстро. Оделась. Написала Даше сообщение — Даша, конечно, спала, но проснётся и прочитает: Солнышко, я на работе. У бабушки сегодня, я приеду вечером. Целую сто раз. И стикер с котом, потому что Даша любила стикеры с котами.

Вышла.

Николаев спал, когда Анна заглянула в шестую. Пётр Ильич тихо сидел у окна с газетой — кивнул ей молча, понимающе, как человек, который ночью всё слышал и всё понял, но тактично держит это при себе.

Анна посмотрела на Николаева.

Во сне он выглядел моложе — двадцать восемь лет, но сейчас, с расслабленным лицом, можно было дать меньше. Дышал ровно. Рука лежала поверх одеяла — открытая ладонью вверх, как будто что-то ждал.

Анна тихо вышла.

В коридоре поймала Свету — та шла с лотком, быстрым шагом опытного человека, который умеет не расплескать ничего ни при каком темпе.

— Как он был? — спросила Анна вполголоса.

Света притормозила.

— Страшно ему было, Анна Васильевна. — Она сказала это просто, без лишних слов. — Не понимал сначала, что происходит. Думал — с сердцем. Я объяснила, что это паника, дышать помогала. Он потом сказал спасибо.

— Хорошо, что ты была.

— Ну а куда деваться. — Света чуть пожала плечом — не равнодушно, а с той усталой теплотой, которая бывает у людей, которые давно делают важную работу и не считают нужным это афишировать. — Роман Сергеевич сегодня придёт?

— Он по вторникам и четвергам.

— Значит, сегодня. Хорошо.

Она пошла дальше.

Анна смотрела ей вслед.

Страшно ему было.

Три ночи, тахикардия сто восемьдесят, и рядом — медсестра, которая объясняет, что дышать нужно вот так, и держит, пока не пройдёт.

Иногда работа была именно этим.

Белоцерковский появился в половине двенадцатого.

Анна как раз заканчивала разговор с родственниками Фролова — дочь пришла с вопросами о выписке, вопросы были разумные, разговор занял двадцать минут и закончился хорошо. Она выходила из переговорной — крошечная комната рядом с постом, три стула и стол, стены когда-то были бежевыми, — и столкнулась с Белоцерковским в коридоре.

— Анна Васильевна. — Он кивнул. — Слышал про ночь.

— От кого?

— Дежурный написал в общем журнале. Я смотрю перед визитами.

— Понятно. — Анна пошла к ординаторской, он — рядом, не напрашиваясь, просто так вышло. — Сейчас спит. Можете подождать или зайти разбудить — ваше решение.

— Подожду. — Он толкнул дверь ординаторской — она была открыта. — Вы не против?

— Нет.

Они зашли. Анна села к столу, открыла журнал. Белоцерковский сел в кресло у окна — оно было продавленным, с поролоном, вылезающим из-под обивки, но это кресло по какой-то причине притягивало всех, кто заходил: мягкое, несмотря на вид.

Пауза была нерабочей, но не неловкой.

— Вы знаете, что происходит в три ночи в больнице? — спросила Анна, не отрываясь от журнала.

— Три ночи? — Белоцерковский смотрел в окно.

— Особое время. — Она писала назначения. — Тихо, темно, защит меньше. Всё, что человек не думает днём — начинает думаться.

— Это называется «снижение психологической защиты в период глубокой ночи», — сказал Белоцерковский. — Есть исследования.

— Я знаю. — Анна закрыла журнал, посмотрела на него. — Но когда человеку в три ночи страшно — ему не нужны исследования. Ему нужен кто-то рядом.

— Согласен, — сказал он. Без паузы, без «но» — просто согласился.

Это было неожиданно.

Анна подумала: он умеет соглашаться. Это редкость — не уступать, не избегать спора, а именно соглашаться, потому что другой человек прав.

— Вы давно в психологии? — спросила она.

— Одиннадцать лет. — Он повернулся от окна. — Из них три — в онкологии.

— В онкологии? — Она не ожидала.

— Да. Потом перешёл в общую практику и консультирование. — Он помолчал. — В онкологии... многому учит. Но это тяжело долго.

— Понимаю.

— Вы работали с онкологическими пациентами?

— Не специализировалась, но были, конечно. — Анна смотрела на него. — Самое сложное — не болезнь. Самое сложное — когда человек готов, а родственники нет.

— Или наоборот.

— Или наоборот, — согласилась она. — Когда все вокруг уже решили, а сам человек ещё нет.

Белоцерковский кивнул.

За окном — тот же апрельский город, тот же неопределённый свет. Но сейчас Анна снова заметила: чуть больше светлого, чем вчера.

— Николаев, — сказал Белоцерковский. — Я хочу спросить вашего мнения. Не медицинского — человеческого.

Анна чуть удивилась.

— Моего?

— Вы с ним разговаривали. Я разговаривал один раз. Что вы чувствуете — там есть что-то, за что он держится?

Анна подумала.

Не торопилась с ответом — он, кажется, не ожидал быстрого.

— Есть, — сказала она наконец. — Он злится. Вот в чём дело — он злится на то, что случилось. Злость — это за что-то держаться.

Белоцерковский смотрел на неё.

— Объясните.

— Когда человек злится — у него есть энергия. Пусть направленная неправильно, пусть разрушительная — но есть. Хуже, когда её нет совсем. Когда он просто лежит и всё ровно и никак. — Она чуть помолчала. — Алексей злится. Он только не знает пока, что с этой злостью делать.

Белоцерковский молчал несколько секунд.

— Вы хороший врач, — сказал он.

Анна посмотрела на него — проверяя, нет ли в этом какой-то снисходительности. Не было.

— Вы хороший психолог, — сказала она. — Умеете задавать правильные вопросы.

— Стараюсь. — Он чуть улыбнулся. — Это профессиональная деформация.

— У меня тоже есть профессиональная деформация.

— Какая?

— Смотрю на людей и думаю — что болит, — сказала она. — Не всегда физически.

Белоцерковский помолчал.

— Это не деформация, — сказал он.

— А что?

— Это и есть профессия. Просто у некоторых она шире физической специализации.

В коридоре послышались шаги — Света шла с лотком, знакомый ритм. Потом звякнула каталка.

— Пойду к нему, — сказал Белоцерковский, вставая. — Должен был проснуться уже.

— Если что-то важное по состоянию — скажите.

— Конечно. — Он дошёл до двери, обернулся. — Анна Васильевна, у вас есть кофе?

Она чуть растерялась от неожиданности вопроса.

— Есть. Вон, турка.

— Можно я сварю? После Николаева. Если вы будете здесь.

—...Варите, — сказала она.

Он кивнул и вышел.

Анна смотрела на закрытую дверь.

Потом опустила взгляд в журнал.

Потом снова подняла на дверь.

Покачала головой — ни о чём конкретном — и вернулась к работе.

Белоцерковский вернулся через час.

Анна была в ординаторской — читала результаты анализов Бурмистровой, делала пометки. Он вошёл, сразу прошёл к плите, нашёл турку — она стояла на виду, между двумя кружками и банкой с остатками кофе.

— Разрешите? — спросил, уже держа турку.

— Я уже разрешила.

Он варил кофе молча. Анна не смотрела на него — смотрела в бумаги. Но краем внимания замечала: он варит правильно, не торопится, убавляет огонь перед тем, как поднимется пена.

— Как он? — спросила она.

— Тяжёлый разговор был. — Белоцерковский снял турку с огня, подождал, налил в две кружки. — Хороший тяжёлый. Когда человек говорит то, что давно не говорил.

— Про аварию?

— Про всё сразу. Авария, девушка, работа, отец. — Он поставил кружку перед ней на стол. — Отец умер два года назад. Он мне об этом сам сказал — первым. Значит, это важнее всего остального.

Анна взяла кружку.

— Вы сказали ему про злость?

— Нет. Это ваше наблюдение — ему его делать не мне. — Белоцерковский сел напротив. — Но я намекнул, что злиться — это нормально. Он удивился.

— Почему?

— Потому что думал, что злиться — это плохо. Что нужно принять, смириться, двигаться дальше. — Белоцерковский обернул кружку ладонями. — Многих так учат. Злость — плохое чувство, его нужно подавить.

— А на самом деле?

— На самом деле подавленная злость никуда не девается. Она просто уходит внутрь и там делает то, что хочет. — Он отпил. — Кофе у вас хороший.

— Это Лена принесла. Она всегда с кофе.

— Лена — это?

— Акушерство, второй этаж. Мой главный источник кофе и непрошеной мудрости.

— Непрошеная мудрость — самая полезная, — заметил Белоцерковский.

— Лена бы согласилась.

Пауза. Не тягостная — такая, когда оба чего-то думают и не торопятся с этим заканчивать.

— Вы давно в этой больнице? — спросила Анна.

— Три года. — Он поставил кружку. — До этого — частная практика, консультирование. Но мне нужна была системная работа. Частная практика — это много индивидуального, мало контекста.

— Контекста в смысле?

— В смысле того, что происходит вокруг человека. В больнице ты видишь его в среде. Как он с соседями по палате, как говорит с медсестрой, что ест, что читает, кто приходит. Это всё — информация. — Он смотрел на неё. — Вы это тоже используете?

— Всегда. — Анна кивнула. — Пациент — это не анализы и не симптомы. Это человек в контексте.

— Именно.

Они помолчали.

— Расскажите мне про Зинаиду Павловну, — вдруг сказал Белоцерковский.

Анна подняла взгляд.

— Почему про неё?

— Потому что вы о ней думаете. Я замечаю.

Анна хотела сказать, что он ошибается. Но он не ошибался.

— Она бывшая учительница. Литература. — Анна держала кружку двумя руками — та была тёплой, это было хорошо. — Сорок лет проработала. Говорит, что ушла на пенсию и обнаружила, что она очень интересный человек — просто раньше некогда было заметить.

— Хорошая мысль.

— Да.

— А вы?

Анна посмотрела на него.

— Что — я?

— Вы интересный человек?

— Это странный вопрос, — сказала она.

— Почему? Зинаида Павловна вас им зацепила — значит, он для вас что-то значит.

Анна помолчала.

За окном что-то изменилось — облака разошлись, и в ординаторскую упал первый за эту неделю настоящий солнечный луч. Узкий, косой, упал прямо на край стола между ними.

— Я не знаю, — сказала она наконец. — Честно — не знаю. Я знаю, кто я как врач. Как мама. Как дочь. А кто я... просто так, без этих ролей — я давно об этом не думала.

Белоцерковский ничего не сказал.

Это было правильно — не говорить ничего.

— Ладно, — сказала Анна и встала. — Мне нужно к Бурмистровой.

— Конечно. — Он тоже встал, взял кружку, допил последний глоток. — Спасибо за кофе.

— Это Лена заслуживает спасибо.

— Тогда передайте.

— Передам.

Он вышел. Анна убрала кружки в раковину, сполоснула, поставила сохнуть.

Солнечный луч успел сдвинуться — теперь лежал на подоконнике. Анна смотрела на него несколько секунд.

Кто я просто так, без ролей?

Она не знала ответа.

Но то, что вопрос задан — это уже что-то.