Глава 2: Конвой на крови

Ледяной дождь хлестнул по обнаженной груди, словно десяток мелких плетей.

Алена оступилась на скользком от сырости граните. Мокрая ткань разорванного корсета липла к ребрам, ледяной ветер забивал дыхание, но упасть ей не позволили. Железный захват на талии лишь сильнее сдавил плоть, впечатывая ее бедро в тяжелое, закованное в броню бедро Керна.

Он не вел ее — он тащил ее вперед, словно отбитую у врага добычу.

Тяжелые армейские сапоги комтура мерно и гулко впечатывались в мощеный двор Трибунала. Вокруг, вздымая копытами пенящуюся черную грязь, гарцевали вороные кони конвоя. Шестеро всадников в глухих шлемах без забрал, с обнаженными палашами наготове, образовали вокруг них глухое кольцо. Ни одного звука, кроме храпа разгоряченных жеребцов, шума ливня и свиста рассекаемого воздуха.

В центре двора возвышалась громада тюремного фургона.

Черный, обитый полосовым железом дубовый куб на массивных колесах со стальными ободьями. От него разило сыростью, машинной смазкой и застарелым запахом засохшей крови, въевшейся в днище. Никаких окон — только узкие прорези бойниц, забранные частой кованой решеткой.

Керн ударил кулаком в створку.

Засов с протяжным, металлическим скрежетом отошел изнутри. Дверь распахнулась, обнажая непроглядную тьму чрева кареты.

— Внутрь, — коротко приказал комтур.

Он не стал ждать, пока она соберется с силами. Его ладонь переместилась с ее талии на затылок, пальцы грубо запутались в мокрых прядях волос, и он втолкнул ее в проем.

Алена влетела в темноту, больно ударившись коленом о край низкой деревянной лавки. Подол разорванного платья окончательно затрещал, распарываясь до самого бедра. Она перекатилась по ребристому настилу пола, мгновенно сгруппировалась и резко развернулась, упираясь спиной в дальний угол переборки.

Дверь за спиной Керна захлопнулась с тяжелым, глухим стуком, отрезая шум дождя и свет дворовых факелов.

Лязгнул внешний засов. Карета качнулась на рессорах, послышался гортанный окрик кучера, свист кнута, и тяжелый фургон с рывком тронулся с места, выбивая дробь колес по неровной брусчатке столичных улиц.

Внутри воцарился вязкий, душный полумрак.

Единственным источником света оставалась тусклая полоса, пробивавшаяся сквозь щель в задвижке бойницы. В этом узком сером луче плясали пылинки. Воздух пах железом, сырой конской кожей, оружейным дегтем и концентрированным животным жаром, исходившим от неподвижной фигуры напротив.

Керн стоял во весь рост, едва не задевая макушкой низкий потолок фургона.

Он не садился. Он стоял, расставив ноги на ширину плеч, идеально балансируя в такт резким толчкам кареты на выбоинах. Его силуэт казался монолитной каменной глыбой. Капли воды стекали с его широких плеч по матовой поверхности кирасы, срываясь на пол тяжелыми хлопками.

Его взгляд буравил ее из темноты.

Алена сидела на корточках, тяжело дыша. Холод железного пола пробирал сквозь тонкое белье, но внутри, под ребрами, клокотало сухое, токсичное пламя. Реаниматолог внутри нее хладнокровно вел отсчет: тремор в пальцах усиливался, почки начинали отзываться тянущей, ноющей болью, а сердце колотилось с частотой загнанного зверя.

Но разум был кристально чист.

Она вытерла тыльной стороной ладони разбитую губу, размазывая кровь по подбородку, и оперлась спиной о переборку, не спуская глаз с комтура.

— Допрос начнется здесь, лорд-комтур? — ее голос прозвучал на удивление ровно, с легкой хрипотцой, от которой по тесному пространству фургона прокатилось вибрирующее эхо. — Или вы предпочитаете сначала дать залогу сдохнуть от перитонита и переохлаждения?

Керн не ответил сразу.

Он медленно снял тяжелые перчатки из вороненой стали, бросив их на лавку рядом с собой. Движения были скупыми, расчетливыми, пугающе точными. Пальцы — длинные, с разбитыми костяшками и въевшейся в поры оружейной гарью.

— Твое тело принадлежит Канцелярии, графиня, — его голос был низким, глубоким, вибрирующим на частоте, от которой внутренности Алены сжались в тугой узел. — А имущество Канцелярии перед постановкой на баланс подлежит полной инвентаризации.

Он сделал один шаг вперед.

Пространство между ними исчезло. Керн опустился на колено прямо перед ней, зажимая ее бедра между своими коваными наколенниками.

Железо его брони уперлось в ее обнаженную ногу. Ледяной металл обжег горящую кожу, заставляя Алену дернуться назад, но отступать было некуда — позади была глухая дубовая стена.

— Руки, — скомандовал он.

— Что?

— Руки вверх. За голову.

Алена сжала челюсти. В ее взгляде полыхнула неприкрытая, злая ярость:

— Я не арестантка на пересылке.

— Ты хуже, — Керн подался вперед, нависая над ней всей своей двухметровой массой. Запах табака, мокрой шерсти и хищного мужского тела ударил ей в лицо, вытесняя весь кислород. — Ты залог государственного изменника. И пока я не убедился, что под этой драной юбкой нет отравленной спицы или флакона с фиолетовой кислотой, ты для меня — ходячая угроза. Руки за голову, Агнесс. Или я привяжу твои запястья к решетке бойницы и сниму с тебя все до голой кожи прямо здесь.

Это не было пустой угрозой. В его бесцветных, стальных глазах читалась абсолютная, спокойная готовность исполнить сказанное без малейших колебаний.

Алена шумно втянула воздух сквозь зубы. Она медленно подняла руки, сцепив пальцы на затылке. Разорванные рукава платья сползли к плечам, полностью открывая тонкую, лихорадочно вздымающуюся шею и синяки на предплечьях.

— Довольны? — процедила она.

Керн не удостоил ее ответом.

Его ладони легли на ее бедра.

Это было сделано без тени смущения или предварительных ласк — с профессиональной, безжалостной жесткостью досмотровой команды. Но тепло его пальцев, прошедшее сквозь влажный шелк и тонкую подкладку, оказалось почти обжигающим.

Пальцы комтура были широкими, мозолистыми, грубыми. Они не просто скользили — они глубоко, основательно прощупывали каждый дюйм ткани, сминая подол, поднимаясь от коленей к внутренней стороне бедер.

Алена замерла. Все ее существо напряглось в попытке подавить рвущийся наружу крик протеста.

— Расслабься, — бросил он, не поднимая взгляда. Его пальцы сжались на мягкой плоти чуть выше ее колена, сминая кожу до болезненного следа. — Будешь дергаться — вывихну бедро.

— Протокол обыска требует присутствия тюремной смотрительницы, — выдохнула Алена, стараясь, чтобы ее голос не дрожал.

— Я сам себе протокол, — отрезал Керн.

Его руки рванули подол ее юбки вверх.

Ткань затрещала, окончательно сдаваясь. Черный тяжелый бархат скомкался на ее талии. Алена осталась в одних тонких батистовых панталонах, промокших насквозь и облепивших бедра словно вторая кожа, и шелковых чулках, державшихся на тонких кружевных подвязках.

Керн замер на долю секунды.

Его взгляд скользнул по ее ногам — длинным, бледным, покрытым мурашками от холода, с изящными щиколотками и тонкой костью. Но его внимание привлекло другое.

На внутренней стороне ее левого бедра, ближе к паху, темнел продолговатый, наливающийся багрянцем кровоподтек. След от грубого удара каблуком.

Челюсть комтура окаменела. Мышцы на его шее натянулись канатами.

— Линдберг? — коротко спросил он, и в этом вопросе лязгнула смертная сталь.

— Не ваше дело, — огрызнулась Алена, чувствуя, как краска стыда заливает щеки вопреки всему ее врачебному цинизму.

Керн проигнорировал ее выпад. Его пальцы метнулись к подвязке чулка на правом бедре. Он не стал расстегивать серебряные крючки — он просто зацепил шелковую ленту и с силой дернул вниз, распарывая тонкое кружево.

Шелк зашуршал, обнажая бледную кожу. Его ладонь легла на ее щиколотку, обхватывая ногу с такой силой, что кости заныли.

— Нож в сапоге? Шпилька в голенище?

Он стянул с нее туфлю из мокрого атласа, отшвырнув ее в угол фургона, где она глухо ударилась о железо. Затем его пальцы жестко прошлись по стопе, своду, тонким пальцам, прощупывая каждый шов оставшегося чулка.

То же самое он проделал со второй ногой. Движения были быстрыми, выверенными, механическими. Но каждый раз, когда его шершавая, раскаленная кожа касалась ее обнаженного тела, нервные окончания Алены взрывались коротким замыканием.

Соматический ответ был чудовищным.

Организм Агнесс, измученный ядом, страхом и многомесячным подавлением, реагировал на грубое, абсолютное доминирование этого гиганта самым предательским образом. Вопреки ледяному презрению ее земного разума, низ живота наполнялся тяжелым, тянущим жаром. Мышцы бедер мелко вздрагивали каждый раз, когда его ладонь оказывалась в опасной близости от паха. Дыхание сбивалось, становясь рваным и горячим.

Керн поднялся выше.

Его колени раздвинули ее ноги еще шире, буквально вжимаясь между ее бедер. Он навалился вперед, заставляя Алену запрокинуть голову к потолочным балкам.

— Теперь верх, — хрипло выдохнул он.

Его ладони легли на ее ребра.

Там, где корсет был рассечен его кинжалом еще в зале суда, оставалась только тонкая сорочка. Керн запустил пальцы под разорванную ткань, ощупывая грудную клетку.

Хватка была исследовательской, почти хирургической, но от этого в сотни раз более унизительной. Его широкие ладони сжали ее талию, пальцы пересчитали каждое ребро, надавливая с силой, проверяя на трещины и скрытые переломы.

Когда его большие пальцы скользнули вверх и мазнули по нижней части ее груди, Алена не выдержала. Горловой, сдавленный стон вырвался против ее воли.

Она зажмурилась, впиваясь ногтями в собственный затылок.

Соски под его ладонями затвердели окончательно, превратившись в два раскаленных бугорка, проступающих сквозь мокрый батист.

Керн замер.

Его ладони не отстранились. Наоборот — они на мгновение зафиксировали ее грудь, сжав мягкую, податливую плоть чуть сильнее, чем требовалось для обыска.

В полумраке кареты послышалось его тяжелое, изменившееся дыхание. Воздух между ними накалился до предела. Алена открыла глаза и увидела его лицо — всего в пяти дюймах от своего.

Зрачки комтура были расширены во всю радужку. Черная бездна его взгляда пульсировала темной маной. Тонкие губы были сжаты в жесткую линию, а на виске вздулась толстая вена.

Он чувствовал ее реакцию. Чувствовал ее влажное, прерывистое дыхание, бившееся о его подбородок. Чувствовал, как дрожит ее плоть под его пальцами.

— Твое тело врет хуже, чем ты сама, графиня, — вкрадчиво, с темной издевкой произнес он. Его пальцы медленно, с тягучим нажимом провели по ее ребрам вверх, останавливаясь у основания шеи. — Дрожишь так, будто я снимаю с тебя кожу живьем. Но пульс скачет не от страха.

— Отвали от меня, — выдохнула она сквозь зубы. Ее голос сорвался на хрип. — Ты закончил свой собачий досмотр?

— Нет, — Керн резко перехватил ее за подбородок свободной рукой, вдавливая подушечки пальцев в углы челюсти, заставляя ее приоткрыть рот. — Открой.

— Что?..

— Открой рот, Агнесс. Живо.

Он не стал ждать повиновения. Его пальцы безжалостно разжали ее губы.

Большой палец комтура, пахнущий порохом и металлом, бесцеремонно проник внутрь, надавливая на корень языка, заставляя ее захлебнуться воздухом. Он исследовал полость рта: провел пальцем по внутренней стороне щек, заглянул под язык, проверяя наличие спрятанных капсул с ядом или самоубийственных пилюль.

Слюна обожгла его кожу. Алена инстинктивно сжала зубы, ее резцы впились в грубую подушечку его пальца, рассекая кожу до крови.

Вкус его крови — терпкий, соленый, с отчетливым металлическим привкусом сырой магии — мгновенно ударил ей в рецепторы.

Это было безумием. По венам словно пустили жидкий свинец. Ее собственные глаза распахнулись шире, зрачки сузились от болевого и магического шока. Черная кровь Керна, попав на слизистую, вступила в мгновенную реакцию с остатками токсинов в ее организме. Боль в почках на секунду отступила, сменившись вспышкой неистовой, пульсирующей эйфории.

Керн даже не вздрогнул от укуса.

Он медленно вытащил палец из ее рта, размазывая смешавшуюся кровь и слюну по ее нижней губе. На его лице промелькнуло мрачное, хищное удовлетворение.

— Кусаешься, — констатировал он тихим, опасным шепотом. — Хорошо. Мертвые не кусаются.

Он наконец убрал руку от ее лица, но не отодвинулся ни на дюйм. Его тяжелый взгляд опустился на ее шею, где под кожей бешено пульсировала сонная артерия.

— Серая кайма по краю десен, — негромко, чеканя каждое слово, произнес Керн. — Характерный металлический налет на языке. Ты не соврала в суде. Тебя действительно методично травили мышьяком.

— Я никогда не вру в диагнозах, — Алена тяжело перевела дыхание, опуская онемевшие руки с затылка. Плечи ныли от напряжения, разорванная сорочка едва прикрывала грудь, но она заставила себя расправить плечи, встречая его взгляд в упор. — Это не просто мышьяк. Триоксид в микродозах накапливается в жировой ткани и костях. Еще две, максимум три недели — и у этой девочки отказали бы почки. Кассиан получил бы идеальную смерть от чахотки или сердечного припадка, а вместе с ней — полное право опеки над землями де Вальер.

— Ты говоришь о себе в третьем лице, — Керн прищурился, его стальные глаза сузились до опасных щелей. — «У этой девочки». «Тело Агнесс». Ты бредишь от яда, или в твоей хорошенькой аристократической головке завелся кто-то лишний?

Холодный пот прошиб спину Алены.

Врачебная привычка едва не выдала ее с головой. Здесь, в мире темной магии и инквизиции, любое подозрение в одержимости или подмене души каралось не судом — немедленным сожжением на очистительном костре прямо на площади Цитадели.

Она криво усмехнулась, сплевывая кровь на пол:

— Когда изо дня в день чувствуешь, как твои собственные внутренности растворяются от отравы, волей-неволей начинаешь смотреть на свое тело как на чужой разлагающийся труп. Хотите проверить мою адекватность, комтур? Спросите что-нибудь о серебряных жилах де Вальер. Или о том, через какие таможенные посты Кассиан вывозил неучтенный концентрат.

Керн медленно поднялся во весь рост.

Карету снова тряхнуло — они съехали с брусчатки на разъезженную грунтовую дорогу восточного тракта, ведущего к скалистым предгорьям, где высилась Цитадель. Скорость увеличилась. Колеса глухо месили осеннюю грязь.

— Обо всем этом ты расскажешь в комнате дознания, — сухо бросил он, подбирая с лавки свои стальные перчатки. — Под протокол и печатью правды.

— Я не доживу до вашего допроса, если не получу нейтрализатор, — жестко парировала Алена. Она поднялась на ноги, превозмогая слабость, и ухватилась за железный поручень на стене. Ее штормило, пол уходил из-под ног, но она стояла перед ним прямо — полуобнаженная, в разорванных тряпках, со следами побоев, но с несгибаемым стержнем внутри. — Мышьяк связал сульфгидрильные группы белков. Мне нужен тиосульфат натрия или его местный алхимический аналог. Нужна сера, чистый спирт и порошок белого угля. Если вы не предоставите мне доступ к реактивам в течение двенадцати часов — ваш залог в пятьдесят тысяч золотых превратится в бесполезный мешок с костями.

Керн надел правую перчатку, методично застегивая кожаный ремешок на запястье.

Затем повернулся к ней.

В полумраке его глаза блеснули ледяным огнем:

— В Цитадели есть лаборатория. Лучшая в империи. Но там работают только мастера ордена Дознания. Ни одна женщина, тем более шлюха государственного изменника, не имеет права переступать ее порог.

— Тогда закопайте меня прямо сейчас в придорожной канаве, — Алена шагнула к нему вплотную, сокращая дистанцию до опасного минимума. Ее обнаженное плечо коснулось холодного металла его кирасы. — Сэкономьте время кучеру, комтур. Потому что если я сдохну в вашей камере — вы не получите ни единой крупицы серебра де Вальер. Печать рудников откликается только на живую кровь истинной наследницы. Мертвая я для вас — абсолютный ноль.

Керн медленно наклонил голову.

Его дыхание вновь коснулось ее виска. На этот раз в его взгляде не было презрения — там горел тяжелый, мрачный интерес хищника, встретившего добычу с ядовитыми клыками.

— Ты смелая, — произнес он почти тихо. — Слишком смелая для овечки, которую три года безнаказанно топтал трусливый граф.

Его рука в латной перчатке внезапно метнулась вперед, обхватывая ее шею сзади, пальцы зарылись в мокрые волосы, притягивая ее лицо вплотную к своему:

— Я дам тебе твои склянки, графиня. Но за каждый час в лаборатории ты будешь платить.

— Чем? — выдохнула она, чувствуя, как его темная мана вновь сдавливает горло спазмом запретного жара.

— Всем, чем я потребую, — его губы почти коснулись ее разбитой скулы. — Своим временем. Своей кровью. И своим телом. Канцелярия не занимается благотворительностью. Ты отработаешь каждую медную монету своего долга.

— Согласна, — не колеблясь ни секунды, отрезала Алена. — Сделка.

Керн усмехнулся — коротко, сухо, словно щелкнул оружейный замок:

— Сделка будет заключена, когда мы...

Он не договорил.

Свист рассекаемого воздуха прозвучал раньше, чем сознание успело распознать звук.

Тонкий, визгливый, похожий на писк атакующего шершня.

В следующую долю секунды тяжелую дубовую стенку кареты прошило насквозь.

Грохот разорванного дерева смешался со скрежетом сминаемого железа. В полудюйме от виска Алены в переборку с чудовищной силой вонзился тяжелый арбалетный болт.

Толстый граненый наконечник из тусклой вороненой стали пробил дуб толщиной в два пальца и железную обшивку, войдя в дерево прямо между головой Алены и плечом комтура. Древко из темного ясеня мелко и яростно вибрировало, а с оперения — черного, рассеченного надвое вороньего пера — с шипением капала густая, пахнущая горьким миндалем слизь.

Боевой яд быстрого действия. Контактный токсин.

Алена замерла, глядя на каплю яда, сорвавшуюся с пера и упавшую на ее разорванный рукав. Ткань мгновенно обуглилась, пополз едкий белесый дымок.

— Ложись! — рявкнул Керн.

Его реакция была нечеловеческой.

Он не стал выяснять, откуда стреляли. Его тяжелая рука сорвалась с ее затылка, ладонь в стальной перчатке ударила Алену в грудь, сбивая с ног, впечатывая спиной в рифленый железный пол фургона.

В ту же секунду снаружи раздался слаженный залп.

Дюжина болтов одновременно ударила в борт кареты. Дерево затрещало, железная обшивка загудела, словно колокол под ударами молота. Два наконечника пробили стену насквозь над их головами, осыпав пол фонтаном острых щепок и каменной крошки.

Снаружи послышались истошные крики людей и истошное ржание лошадей.

— Засада! — прогремел сквозь шум ливня голос командира конвоя. — Клин с холма! Клин!..

Звук захлебнулся булькающим хрипом. Раздался глухой удар тяжелого тела о грязь.

Керн навалился на Алену сверху, полностью накрывая ее своим массивным телом.

Его вес был сокрушительным. Вороненая кираса вдавила ее ребра в пол, выбивая из легких остатки воздуха. Одно его колено зафиксировало ее бедра, лишая малейшей возможности шевелиться, а широкая ладонь намертво прижала ее голову к доскам, закрывая уязвимую шею и лицо от летящих щепок.

Алена задыхалась под его тяжестью. Но сквозь панику и адреналиновый взрыв она чувствовала, как напряглись мышцы его спины под кожей и сталью. Он был живым щитом — непробиваемым, монолитным, источающим бешеную, смертоносную ярость.

— Тихо, — прорычал он ей прямо в ухо.

Его голос больше не был человеческим. В нем клокотал низкий, утробный рык зверя, пробужденного запахом близкой бойни.

Карета резко вильнула.

Раздался дикий вопль кучера, затем — влажный треск перебитых костей. Фургон повело юзом. Колеса сорвались с насыпи, карета накренилась под углом в сорок пять градусов, скрежеща днищем по придорожным валунам.

Лошади хрипели в упряжи, унося потерявшую управление повозку в темноту оврага.

Снаружи гремели выстрелы ручных мортирок, лязг клинков и топот десятков сапог по раскисшей глине. Нападавших было много. Слишком много для случайных разбойников.

— Черные перья, — выдохнула Алена, вжимаясь в пол под тяжестью Керна. Ее пальцы судорожно вцепились в ремни его портупеи. — Линдберг. Это личная гвардия его отца. Родовые наемники Дома Ворона.

— Я знаю, — оскалился Керн в темноте.

Его свободная рука легла на рукоять палаша.

Широкое лезвие покинуло ножны с чистым, хищным звоном, озарив чрево фургона тусклым, сизым сиянием первородной маны, текущей по долу клинка.

— Они пришли не освобождать тебя, графиня, — его губы мазнули по ее мокрому виску. В этом прикосновении сквозила первобытная, собственническая угроза. — Они пришли зачистить свидетеля. Чтобы твой труп не заговорил в подвалах Дознания.

В крышу кареты с глухим стуком вонзились кованые абордажные крючья.

Натянулись канаты. Сверху послышался тяжелый топот кованых сапог — наемники Линдберга лезли на крышу, готовясь вскрыть фургон, как консервную банку.

— Вниз не стрелять! — донесся с крыши сиплый, простуженный голос десятника. — Девку порубить в куски! Голову комтура доставить графу!

Карета с сокрушительным ударом врезалась во что-то массивное — в вековой дуб или придорожный валун — и замерла, завалившись на правый бок.

Передняя ось с треском переломилась. Лошади забились в постромках, захлебываясь ржанием.

В наступившей тишине внутри фургона слышно было только бешеное, частое дыхание Алены и тяжелый, размеренный стук сердца Керна, бившегося прямо о ее грудь сквозь слой стали.

Керн медленно приподнялся на одном локте, не снимая своего веса с ее бедер.

Его глаза в темноте горели чистым, неразбавленным серебром боевого транса. Вся его фигура источала такую волну убийственной мощи, что воздух в перевернутой карете стал горьким на вкус.

— Лежи здесь, — бросил он, прижимая клинок плашмя к ее животу, обозначая границу. — Высунешься — пристрелю сам.

— У них арбалеты с миндальным токсином, — быстро прошептала Алена, впиваясь ногтями в ткань его рукава, удерживая его на секунду. — Один порез — и паралич дыхательного центра через сорок секунд. Не подставляй открытую кожу.

Керн на долю мгновения замер.

Его взгляд метнулся к ее пальцам, сжимающим его мундир. Впервые за все время в его глазах промелькнуло нечто, похожее на изумление. Эта раненная, бледная женщина, нашедшая в себе силы подняться с пола фургона, предупреждала его об опасности вместо того, чтобы молить о пощаде или биться в истерике.

Уголок его рта дернулся в жестокой усмешке.

— Держись за скобы и не высовывайся, графиня. Они пожалеют, что вышли на этот тракт.

Керн нажал на потайную скобу в потолочном люке фургона.

Стальная крышка со свистом откинулась наружу. В образовавшийся проем хлынул ледяной ливень, и в тот же миг комтур Канцерии Дознания пружиной взвился вверх, с ревом обрушивая свой палаш на головы нападавших.