Глава 1 · Тайное и явное

«Любовь — это не желание обладать, а способность делиться»

А. де Сент-Экзюпери «Маленький принц»

Времени страдать у меня категорически не было, потому что весь следующий день я провела в бесконечных разговорах с адвокатом, отцом и свекровью.

— Ситуация сложная, Элина Витальевна, но мы делаем все, что в наших силах, — пытался успокоить меня мужнин защитник.

— Дочь, не паникуй. Вадим — разумный мужик, и наверняка о семье позаботится, что бы ни случилось, — уверял отец, но звучал родитель очень нервно, отчего мне стало только тревожнее.

Изредка вклинивалась дочь в истерике:

— Мама, а когда его отпустят? Мама! Надо что-то делать! Мама!

Честно, я перекрестилась, едва лишь зять увез Марину к ним, потому что все возможное успокоительное в нашем доме она уже выпила.

А свекровь моя, хоть с возрастом, особенно после смерти свекра, и стала относиться ко мне гораздо терпимее, все равно оставалась женщиной сложной. Она не спрашивала, она раздавала указания:

— Ты сейчас должна сделать все, чтобы Вадим вернулся домой как можно скорее. У вас же есть деньги? Отнеси, кому нужно и сколько скажут! Не время экономить. Ты обязана вернуть мужу свободу. Срочно!

Все это для меня, завуча музыкальной школы одного из пригородов Петербурга, звучало фантастически.

— Мария Иосифовна, адвокаты работают, мы постоянно на связи. Как будут новости, я сразу сообщу, — пусть мне тяжело, но успокоить свекровь было необходимо.

Дама она возрастная, сердце, давление, инсульт в анамнезе — выдать может все что угодно. Спасать и ее у меня сейчас не получится при всем желании.

Не разорваться, потому что еще и сын внезапно выдал температуру под сорок.

Вызвала «Скорую», так как подручными средствами сбить не получилось.

— Уколем «литичку», если еще раз поднимется — вызывайте повторно и в стационар, — определился прибывший врач. — У вас страховка хорошая, все будет в лучшем виде.

Согласно кивала, признавая:

— Мне сейчас вот только ребенка в больницу — и просто дьявольское комбо будет.

Хвала нашей медицине, температура все же спала, и сын уснул.

Занимаясь срочными домашними делами, бегая периодически потрогать лоб Феле, отвечая на постоянные звонки любопытствующих знакомых, прослышавших о новостях, я все равно, в любую свободную минуту перебирала по крупицам то, что помнила о последних неделях.

Вспоминала — вспоминала — вспоминала.

Искала намеки, зацепки, тревожные звоночки, которые в своем сытом, спокойном и размеренном существовании упустила.

Да, в конце мая у меня всегда была горячая пора: выпускные и переводные экзамены, отчётные концерты и прочее, так что я, кроме работы, совершенно ничего не успевала. Для семьи это не было секретом, ибо повторялось из года в год.

А с тех пор как Ермаков заработал свой первый миллион, лет пятнадцать назад, мы все значимые даты отмечали в ресторанах или заказывали выездные банкеты. И вчера, на наше скромное торжество, тем не менее, все угощения были из любимого ресторана именинника.

Поэтому шуточно-укоризненный традиционный тост мужа в мою честь, обычно завершающий застолье, я не совсем поняла:

— Надеюсь, когда-нибудь настанет день, и моя очень занятая жена побалует нас своими фирменными блюдами.

Слышать такое было обидно, да.

И вообще, что это еще за наезд?

Да, я не ворочаю миллиардами, как он, но моя работа музыкальной школе тоже важная, нужная, непростая, пусть и не очень высокооплачиваемая.

Она, между прочим, в свое время позволила нам всем выжить, так-то.

Но толком обидеться и высказать тишком Вадику свои претензии я, по понятным причинам, не успела.

А сейчас, в полночь, когда мой сорок третий день рождения тихо и незаметно ушел в прошлое, и наступила двадцать пятая годовщина нашей Ермаковым свадьбы, признала:

— Он ждал. Готовился. Договаривался с отцом. Переоформил имущество. Перевёл деньги. Надеялся, что обойдётся, но всё же ждал. И не сказал мне ни слова.

Замерла у кухонного островка со стаканом остывшего чая и, глядя в окно на белую ночь, мрачно хмыкнула:

— Вадим в своем стиле. Об очередном крахе в нашей жизни я узнаю постфактум. И снова, как и двадцать лет назад, выкручиваться придется мне.

Тогда он отправился служить, вылетев из института, а я осталась с маленькой Мариной на руках.

Вообще-то, когда мы поженились, свекры были не в восторге:

— Рановато. Ты — студент, она только поступила. На что жить будете?

Муж тогда отшутился:

— На стипендии.

Обитали мы в однокомнатной квартире, доставшейся мне от бабушки, поэтому Ермаковы-старшие только глаза закатили, но назвать меня голодранкой не рискнули. Зато потом поворчали-поворчали, и свекор стал ежемесячно переводить Вадику деньги, в два раза превышающие обе наши стипендии. Так и жили.

Правда, было оговорено, что материальная поддержка длится до тех пор, пока муж получает высшее образование. А раз он сменил студенческую скамью на ряды Вооруженных Сил и оказался на полном государственном обеспечении, то ни о каком дополнительном финансировании речи больше не шло.

Тем более у нас родилась… дочь, а Владимир Сергеевич так ждал внука.

Вот и пришлось мне оставить мечты о большой сцене, бросить учебу и пойти преподавать в музыкальную школу.

Да, мы справились, несмотря на то, что вынуждены были обходиться практически без помощи. Мои родители жили на другом конце страны и тоже не слишком шиковали. Подарки на Новый год и дни рождения — вот и вся поддержка, ну, если не считать звонки раз в месяц с воспитательной целью.

Мы с дочерью жили скромно и не жаловались, так как, к счастью, все же не голодали.

Марина была чудесным ребёнком: спокойным и беспроблемным. Она, по сути, выросла в классе фортепиано. Дочь в своей коляске в углу дремала под бесконечные гаммы, этюды и элегии, особенно быстро и хорошо засыпая под Бетховена и Баха.

А потом, через два года, Вадим вернулся, и моя жизнь снова изменилась.

И, как всегда, не в лучшую сторону.