Глава 17 · Спасение утопающих

«Spes est ultimum adversarium rerum solatium» (лат.)

«Надежда — последнее утешение в несчастье»

Как бы ни было грустно, но «вода дала, вода взяла», то есть из моего, внезапно обретенного после ареста мужа, имущества исчезла дача в Карелии. Я ее, оказывается, продала. Денег вот только не увидела ни на одном из счетов.

Ну да, ладно. Надеюсь, и без нее обойдемся. Вот только занесу в список «Уточнить у Вадика при встрече» сорок третий пункт.

Да, и денег в сейфе дома не нашлось почти совсем. Что такое двадцать тысяч против пары — тройки миллионов, которые там обычно лежали?

Нет, можно сказать, что Элина Витальевна слишком много кушает, в том смысле, который всем известен, но нет.

— Ты можешь позволить себе что угодно, — любил напоминать Вадик, особенно в последние пару лет, обнимая меня на прогулках и на всех этих странных свиданиях, которые тогда часто устраивал.

А после появления в нашей жизни Нины, особенно с того дня, как я бросила работу, частой стала присказка, которая бесила меня невероятно:

— Ни в чем себе не отказывай, Элин. Моя любимая жена, которая, наконец-то, вспомнила о своем первейшем долге, смирно сидит дома и занялась семьей, достойна самого лучшего.

— Ну и где эти златые горы? — сердито вопрошала я, лазая по столам и шкафам в кабинете мужа. — Внесем сорок четвертый вопрос в наш горящий список претензий к Вадиму Владимировичу.

В последние дни я была злая, задерганная и ужасно усталая. Ни на какие развивашки для внучки сил не находилось совсем. Бывало, что мы с Нинком выезжали в люди, в какой-нибудь торгово-развлекательный центр, и она там пару часов ползала в детском загончике, а я сидела на лавочке поблизости.

Просто сидела.

В тишине и одиночестве, которое довольно часто и беспардонно нарушалось знакомыми и приятелями разной степени близости к семье.

Естественно, практически все являлись позлорадствовать, высказать свое мнение и уточнить детали нашей трагедии. Начиная с того, на сколько сел Вадим, какого размера взятку дал для такого «смешного срока», завершая предположениями, что Виктор бросил Марину, потому что Нину она нагуляла.

— Ага. В офисе. Нагуляла, — выдыхала согласно и прикрывала глаза, не желая больше даже казаться вежливой.

Наша семья оказалась в эпицентре городских сплетен с того самого момента, как Ермакова арестовали. И вероятно, если не случится падения метеорита поблизости, из топовых новостей мы исчезнем нескоро, ибо пока по силе резонанса и количества слухов серьезно опережаем даже инфляцию, новые законы, кумиров молодежи и инфоцыган, вместе взятых.

Довольно терпеливая к человеческому любопытству раньше, сейчас я стала ощущать, что от людей меня начинает подташнивать, поэтому подобные вылазки случались у нас редко. Только тогда, когда я совсем выдыхалась.

А так мы обитали преимущественно дома, изредка провожая и встречая Феля на учебу и из музыкалки.

В магазины ездили тоже нечасто, а всякого рода деликатесами нас исправно снабжал таинственный некто, дарящий вместо карточек с подписью огонечки в шарике. У нас собралась уже целая коллекция этих стеклянных безделиц на полке в кухне.

Житие наше тихое с Ниной Викторовной (не поднялась рука у меня переделать ее в Нику Вадимовну) нарушалось только регулярными визитами сына и дочери. Даже Дима появлялся почти незаметно: тихо приходил, что-то приносил, сидел в уголке, потом возил нас по делам, и столь же тихо исчезал.

Малышка росла, развивалась вроде нормально, по здоровью пока особых проблем не выявили, кроме повышенной нервной возбудимости и тревожности. Но тут трудно остаться в адеквате, когда тебя бросили родители, да.

В один из острых моментов ее горевания, я не удержалась и уложила Нину спать у себя на груди. Удивительно, но успех превзошел все ожидания: моя крошечка спала долго и глубоко, не подскакивая со слезами каждые пятнадцать — двадцать минут. А проснувшись, оказалась в хорошем настроении и даже начала подпевать, пока я крутилась на кухне и мурлыкала «Конфетки-бараночки».

— Душевно подвывает. Сразу видно хорошую наследственность, — пошутил Феликс, вернувшись с занятий и застав нас за вокальными экзерсисами.

— А с кем мне ещё петь, если не с внучкой? — улыбнулась сыну, потому что в тот момент почувствовала огромное счастье от возможности петь. — Завтра еще на рояле с ней играть начнем. Зря, что ли, он у нас стоит-пылится?

Этот мега-пафосный и баснословно дорогой подарок, на двадцатилетие свадьбы преподнесенный мне Ермаковым, долго был в нашей музыкальной школе самой обсуждаемой новостью.

И правда, пора стряхнуть с него пыль, вызвать настройщика и вернуть в дом музыку.

Воодушевленная этими около творческими мыслями, вечером предложила Марине:

— Я тут думала, что мы могли бы продать дом в Мурманской области и несколько моих бриллиантовых гарнитуров, чтобы хватило на запуск ближайших строек.

Дочь вздрогнула, поморщилась, а потом негромко заметила:

— Звонил Сам. Часть акций холдинга готов купить Дымов. Он, вообще-то, машинами торгует, но сказал, хочет развивать альтернативное направление и попробовать вложиться в строительство.

Присмотрелась к ребенку и вздохнула: Марина выглядела неважно — бледно-зелененькая, поникшая, вялая, с глазами на мокром месте.

— Давай ты сейчас в душ и спать, а утром обсудим финансовые вопросы. В конце концов, у нас есть дом. И не только. Уж найдем что продать, — грустно улыбнулась своей утомленной крошечке и, не слушая возражений, отконвоировала ребенка спать.

— Утро вечера мудренее, — поцеловала в лоб мгновенно отрубившуюся дочь и пошла проведать остальных.

Наутро, накормив детей завтраком и выпроводив Феликса в школу, а Нину засунув в большой манеж с музыкальным развивающим ковриком и книжками, усадила дочь рядом с собой на диване и спросила:

— В чем подвох в предложении Самого?

— Получится левый акционер. Не из семьи. Сейчас холдинг принадлежит Ермаковым: у нас с тобой по десять процентов, у Феликса двадцать девять, а у тебя доверенность на управление от его имени. Пятьдесят один — у папы. Я могу распоряжаться лишь небольшой частью этих акций.

— Ну, так в чем дело? Давай мои продадим? — я все равно ничего в этом всем не понимаю.

Марина скривилась:

— Сам настаивает, что доля для Дымова должна быть выделена из папиных, которыми я могу распоряжаться. Это двадцать один процент, максимум.

— Хорошо, пусть так. А чего еще ты грустишь?

— Да нам все равно не хватит, — дочь всхлипнула. — Делать нечего, придется продавать двадцать один процент и искать деньги где-то еще. Хоть вон, как ты сказала — дом на севере продать. Из-за чертова Вика у нас огромная дыра в бюджете, а сроки подгорают.

Пока она горько вздыхала, я разве что зубами не скрипела.

Вообще-то, при упоминании Борского-младшего, меня нынче страшно колотило от ярости, поэтому я опять не удержалась:

— Напиши на него заявление.

— Мама, это же позор, — Марина тут же поникла и закрыла лицо руками.

Но мама не поддалась на манипуляцию, заявив:

— Это не позор. Это — необходимость. Он вор. Вы с отцом слишком хорошо к нему отнеслись, а он вас обманул.

— Тут старший Борский прислал чуть-чуть денег, — дочь вздохнула. — На стройку, конечно, не хватит, но хоть что-то.

— Давай, разбирайся с горящими проблемами, а потом пойдем к ментам, — не позволила я замять разговор.

Просто не будет, но я ее дожму с этим заявлением. Пусть у Вика земля горит под ногами, у гада такого.

Марина мелко покивала и почти мгновенно улетучилась на работу, оставив нас с Нинком в тревоге, как всегда в последнее время.

Удивительно, но ближе к вечеру Пётр Борский по телефону уведомил, что они с супругой хотели бы повидать Нину.

Мы со всем нашим радушием, напекли пирожков и пригласили второй комплект из бабушки с дедушкой в гости.

— Совсем на Виктора и не похожа, — сокрушалась сватья, наблюдая, как Нина ест сама и не забывает кормить своего любимого замурзанного зайца.

А я тихо перекрестилась:

— И слава богу. Не самое лучшее наследие.

Конечно, гости наволоки подарков. Тут были и электромобиль, и комбинезоны на зиму и весну, конечно, сапожки, туфельки, зонтики, кукла в коляске, даже кресло-трон для нашей принцессы. А платья, конструкторы и костюмчики оказались представлены просто в неимоверном количестве. Коробками уставили весь пол в холле.

Не сказать чтобы Нина была рада, но отнеслась с пониманием и подношения благосклонно приняла.

А потом Борские попрощались и уехали.

И пропали с радаров.

Телефоны оказались выключены, дома никого не было, в офисе Петр не появлялся.

Понадеялась, что с ними все в порядке, просто свалили следом за сыночком, хитрые лицемеры.

К счастью, папенька Виктора оставил нам документы, согласно которым квартира оказалась подарена Марине. Ну, хотя бы на эту тему перестала у меня болеть голова.

— С паршивой овцы, хоть жилье, — поморщилась дочь, но переезжать к нам обратно не пожелала.

И на этой вполне оптимистичной ноте у нас завертелись финансовые манипуляции с целью спасти тонущее детище Ермакова.

Подписывая документы и общаясь с оценщиком моих ювелирных запасов, я очень надеялась, что все это будет не зря, что мы справимся, и холдинг устоит.

Нам, вероятно, повезло.

Сам ли поспособствовал авторитетом, Дымов ли вовремя подвернулся с деньгами, или же все вместе так удачно сложилось, но когда свекровь с моей матушкой вернулись из круиза, мы уже украшения и всю недвижимость, кроме квартиры в Петербурге, продали и дыры в бюджете заткнули.

Стройки запустились, процесс пошел полным ходом.

Я даже отконвоировала Марину подать-таки заявление.

Было сложно и стыдно, но мы справились.

Из неприятного вынуждена отметить, что дочь не поладила и часто ругалась с новым совладельцем холдинга.

Двадцать один процент акций Дымова не были, конечно, «контрольным пакетом», но участвовать в принятии ключевых решений и высказываться на собрании он теперь имел право, которым и пользовался, раздражая дочь до невозможности.

А ещё меня сильно беспокоило, что Марина стала много пить. Да и с Феликсом творилось что-то странное.

Порой мне казалось, что покоя в моей жизни больше никогда не наступит.

Оставалось лишь надеяться, что так мне только казалось.