Глава 25 · Трах-бабах и нет… ничего

'Судьбы ужасным приговором

Твоя любовь для ней была,

И незаслуженным позором

На жизнь ее она легла!

Жизнь отреченья, жизнь страданья!

В ее душевной глубине

Ей оставались вспоминанья…

Но изменили и оне.

И на земле ей дико стало,

Очарование ушло…

Толпа, нахлынув, в грязь втоптала

То, что в душе ее цвело…'

Ф. И. Тютчев «О, как убийственно мы любим…»

Шок.

Шок — шок — шок.

В голове звенит, в горле сердце стучит, в глазах как-то мутится.

Не к добру.

Но я не одна.

У меня же дети! И не только.

Ну и что, услышав столь революционное заявление от пьяной дочери, делает уставшая, нервная и тревожная мать?

Укладывает ребёнка спать.

Бинго!

Попросив Феликса приглядеть за Ниной и бабушками, я утащила Марину сначала в душ, затем заставила выпить сорбент и успокоительное, а потом уложила на кровать в её комнате.

Детка все бессвязно шептала:

— Как он мог? Ну как? Папочка, почему?

У меня были схожие вопросы, только причитаниями они не заканчивались, а имели продолжение:

— Какого черта, Ермаков, скотина? Ты совсем охренел на старости лет?

Тяжело вздохнув, вспомнила, как давно у нас уже не было такого сюра с выпивкой и внезапными новостями не самого лучшего толка.

— А как было хорошо-то, а? — горько хмыкнула, но рассиживаться было некогда.

Так что, уложив Марину, я поспешила к ожидавшим меня домашним и прочим родственникам.

При этом я непрерывно названивала адвокату и Димочке. Хоть кто-то мог мне ответить на пару вопросов? Нет?

Первый трубку упорно не брал, а у второго телефон оказался отключён, что было совершенно неслыханным, и за все годы нашего знакомства ничего подобного ни разу не случалось. То есть Элина Витальевна начала тревожиться ещё и за Диму.

— Да что ж за день такой? — рыкнула, входя в гостиную и мрачно осматривая накрытый стол и нахохлившихся детей.

Да и обе матери выглядели нервными и очень настороженными.

И как молния в голову, пришло понимание:

— Это не день такой. Уж сколько лет все это дерьмо тянется… а я делаю вид, что если дохлую лошадь украсить цветами, то она будет выглядеть, как живая. Она сдохла, Эля! Сдохла!

Титаническим усилием удержала надрывный всхлип.

Не сейчас.

Не здесь.

Все потом.

Оглядев собравшихся, начала привычно раздавать указания:

— Феликс, пора укладываться. Я понимаю, ты взрослый, скоро восемнадцать, но пока ты живешь со мной, и я несу ответственность за твои жизнь и здоровье, будь любезен, соблюдай нехитрые правила этого дома.

Видно было, что сын собирался резко высказаться, но Нина так вцепилась ему в руку, что он не рискнул. Окинул бабушек нечитаемым взором и удалился, мрачно буркнув напоследок:

— Я мыться и спать. Всем пока.

Прижав к себе тревожно мерцающую глазами внучку, предложила матерям, учитывая темноту за окном:

— Здесь переночуете?

На удивление, обе тут же молча засобирались домой и даже сами себе вызвали такси, чего я вообще не припомню.

Удивили, да.

Я особо не обольщалась: этим железным женщинам нужна ночь на переосмысление ситуации. А завтра я получу от одной язвительный комментарий, что сама виновата: не спасла, допустила, чтобы муж сел, вот тебе и результат, безответственная и равнодушная женщина…

Ну а вторая, тяжело вздыхая, станет хватать меня за руки и шептать:

— Ты только подумай, не спеши! Вы же столько лет вместе… погоди… все ошибаются… где-то нужно быть гибкой… понимающей.

И меня от этого всего мутило заранее.

Проводив бабушек, повела Нину умываться, однако ребенок у нас развитый и любопытный, поэтому она, конечно, уточнила то, что не поняла:

— МамЭля, а что там Марина такое сказала?

Серафим, херувим и прочее небесное воинство, вот надо же в свои шесть быть такой внимательной, любознательной и… жестокой?

— Нинок, давай, ты мойся, а я тебе кратенько поясню, — попробовала аккуратно тему закруглить, но не тут-то было.

— Скажи правду. Фель соврал, а Марина опять… болеет.

Беда с этими умными детьми, да?

— Нинок, моя радость, сегодня твоя мама узнала, что у них с Фелем есть брат, это значит, у деда Вадима имеется другая семья.

Вот, я это сказала.

Здесь, в теплом пару детской ванной комнаты, среди розовых полотенец, резиновых единорогов и пены с ароматом цветов и конфет, правда прозвучала. И оказалась она еще… противнее.

Прямо фу-у-у.

Захотелось срочно влезть под горячую воду и немедленно отмыть с себя ее, мерзкую, отвратительную и невозможно… реальную.

— Мы же справимся? Ты разберешься, мамЭля? — через некоторое время, закрытая по самый нос одеялом и обложенная спальными зайцами, Нина Викторовна, тем не менее, смотрела очень настороженно и требовательно.

Как я могла ее разочаровать?

— Конечно, моя прелесть. Мы справимся и со всем разберемся, — поцеловала свое младшее сокровище, включила ночник, традиционную колыбельную и пошла проведать сына.

Естественно, кто бы сомневался? Феликс был полон претензий:

— И что? Сейчас он где-то таскается, а потом явится с подарками, и ты его встретишь, как всегда, с распростёртыми объятиями, да, мам?

— Сын мой, тон сменил. Прямо вот сию секунду, — нет у меня никаких сил это все выносить.

Даже от любимого сына.

Нет.

Совсем нет сил.

А потом я опустилась на его вертящийся стул и печально уточнила:

— Мне напомнить наши с тобой договорённости?

— Мам, — тут же ощетинился мой боевой зайчик. — Да, я не лезу в ваши отношения, но это же хрен знает что! Это же… свинство! Да тут только матом и можно…

— Выдохни, можешь потом поорать в сортир. Прошу лишь — не сейчас. Девочки спят.

И я бы хотела.

Очень. И поорать, и упасть в теплое и мягкое, закрыться с головой. И забыть — забыть — забыть… про вот это вот все…

Но никак.

Не развидится и не забудется.

— Но ты… — начинает по новой сын.

— Феликс, я разберусь! — нет, зубами я не скриплю.

Не в моем возрасте позволять себе такие излишества.

Недовольно фыркающий сын заматывается в одеяло и отворачивается к стене.

Но я же не могу просто так уйти?

— Завтра у тебя, кроме школы и репетитора по математике, что?

Из тьмы кокона еле слышно недовольное:

— На хрен всех репетиторов. Да я теперь на него и его «Финэк», вообще, плевать хотел!

— Феликс, — уже рычу, а ведь не собиралась!

Ну, не виноват ребенок, что отец у него — козлина.

— А чего? — выскакивает он из-под одеяла, как чертик из табакерки. — Мам, ты же не думаешь, что я буду, куда он там хотел, поступать? На хрен его! У нас группа приличная, уже и выступать приглашают. И альбом мы записываем… настоящий! Вон, даже родная «музыкалка» разрешает в ее стенах репетировать, лишь бы мы про нее везде упоминали.

Серафим, херувим… так, их я уже беспокоила сегодня.

— Сын мой, послушай сюда: ты должен окончить школу хорошо. Пусть не отлично, но хорошо — обязательно. И про дальнейшее образование тоже нужно поговорить. В Петербурге есть консерватория, есть «Кулек», да и в «Герцена» имеются подходящие направления. Пожалуйста, не против отца, а для себя выбери ВУЗ, ладно?

От четкой программы, изложенной спокойным голосом, сын словно сдулся:

— Да, ма. Я посмотрю и… когда поговорим?

— Как будешь готов — так и поговорим. Приходи сразу, — поцеловала бунтующую молодежь в макушку и пошла к себе.

Удивительно, но адвокат ответил мне в половину двенадцатого:

— Нет, Элина Витальевна, со мной Вадим Владимирович не связывался. Подробности его сегодняшних передвижений, кроме того, что на свободу он вышел, мне неизвестны.

Ну, зашибись.

— Благодарю. Буду рада, если вы поделитесь информацией, когда она у вас появится.

Попрощалась и полезла в душ.

С момента появления Марины сегодня я бежала — бежала — бежала.

Лишь бы не останавливаться, ведь тогда придется признать: меня бросил муж. И не просто бросил.

Он, находясь в тюрьме, завел себе на стороне семью.

С ребенком.

И как только я, замерев под горячим душем, проговорила все это, с трудом шевеля непослушными губами, как меня накрыла истерика — с завываниями, заиканием и соплями рекой.

Выбравшись через час из душа, без сил упала на постель, а в голове каталась и вертелась одна лишь острая, режущая изнутри, мысль:

— Что же мне теперь делать?