Глава 42 · Шоу должно продолжаться

«Льва никак не должно интересовать мнение овец»

Тайвин Ланнистер

Телесериал «Игра престолов»

Соображать, и побыстрее.

Наплевать, что задуманное категорически «неспортивно» и «напрасно обнадеживающее». Но придется смягчиться и помиловать… наглеца. В конце концов, Дымов сам напросился. Так что схватила этого бугая за локоть и прошипела:

— До машины меня проводите, «Просто Захар», и разойдёмся миром. Будем считать: сегодня я вас не видела и всех этих глупостей не слышала.

— А что, прекрасная моя Элина, ты вдруг сменила гнев на милость? — широко улыбнулся мне этот «крокодил».

Осталось только глаза закатить и, чуть выглянув из-за широкого плеча Захара Алексеевича, пробурчать:

— Ермаков идёт со своей «прости-господи» секретаршей.

— О! Так не вопрос! Все сделаем в лучшем виде, — усмехнулся Дымов. — Вадим Владимирович давно должен был осознать всю глубину помойной ямы, в которую угодил, и необратимость процесса. А тут все так удачно сложилось, моя восхитительная, гневающаяся валькирия.

И он широким жестом собственника сгреб меня обратно вместе с пакетом, где снова что-то грустно хрупнуло.

Бедные мои цветочки.

Как вышло, что наглость Захара вперед него родилась? И почему все это счастье неким неведомым образом перепало мне, а?

— Моя грозная воительница, — выдохнул в ухо, — обожаю тебя. Хоть ты и не веришь, но я… покажу и докажу.

И только я, вздрогнув от перспектив, понадеялась, что, может быть, как-то сегодня обойдётся без позорища, но нет же!

Не с нашим счастьем, да, Элина Витальевна?

Этот бугай завопил чуть ли на весь ТЦ:

— Милая, но если ты не желаешь лилии, розы тебе не нравятся, и орхидею тут поломала… Так, чего же тогда ты хочешь, красота моя?

— Домой хочу, — прошипела коброй, но все окружающие к нам, естественно, уже обернулись.

Ну, я же решила: мне теперь все равно, кто там и что себе про меня подумает? Вот, пришла пора проверить сие утверждение на практике.

Эта же здоровенная, громогласная зараза продолжала издеваться:

— Георгины, герберы, гладиолусы — все, что пожелает моя бесподобная! Ну, может, хочешь, свет очей моих, ландыши?

Как удар под дых.

Ландыш — символ далекого, счастливого, беззаботного детства. Они росли на даче у бабушки с дедушкой, и, честно говоря, считались сорняком. А для меня эта восхитительная, ароматная жемчужная прелесть была неизменным атрибутом счастливой весны и начала лета. Тепла, радости и дома.

Эти «беленькие колокольчики» для меня всегда были… особенными.

— Так-то они в «Красную книгу» занесены, умник, — пробурчала, разворачиваясь в руках этого нахала.

— Если ты хочешь ландыши, моя королева, они у тебя будут, — Дымов усмехнулся, да ещё и облизнулся так плотоядно.

Высказаться я не успела.

Ермаков возник сбоку, как всегда, внезапно и чуть ли не заверещал:

— Элина, да как ты можешь, вообще? Что ты себе позволяешь, жестокая жадина?

Мы с Захаром переглянулись с одинаковым вопросом в глазах: «Что это было?».

А потом я вновь вспомнила и повторила себе мысленно:

— Мне давно плевать на воспитание и правила хорошего тона, а уж на то, что скажут люди — тем более!

Потому развернулась к бывшему мужу, булькая, как готовящийся к извержению вулкан.

— Чтоя́себе позволяю? В люди выйти, — тихо рыкнула, вручив пакет с цветами Дымову.

Пригляделась внимательнее и хмыкнула: Ермаков определенно сидит на чем-то психотропном, иначе, откуда взялись эти «слабоумие и отвага»? А вот коза Оксана вздрогнула и чуть отступила, прячась за его спину, хотя я про нее еще ничего и не сказала.

Но хотела, и она это увидела.

— Как я могла не сгореть от стыда после того, как ты умудрился наставить мне рога, пока сидел в тюрьме? Да так, что твоя секретарша родила тебе ребёнка. Или все же не тебе? А ты у нас почетная ширма для Сами-знаете-кого?

О! Вздрогнули оба, и глаза их заметались, как тараканы по кухне.

То ли еще будет.

Раз позорища не избежать, так надо хоть душу отвести.

— Как я могу, Ермаков? Ты, скотина, еще женат, так-то. А шарахаешься со своей «прости-господи» по людным местам и что-то ничего тебя не смущает, заразу. А у тебя, кстати, и взрослые дети есть. Каково им сейчас слушать все эти сплетни, шепотки и насмешки? Но ты о них и раньше не беспокоился, а теперь, вообще, мозги заволокло туманом, да?

Если Вадик думал, что я вежливо пошиплю в сторонку и уйду в слезах, то он крупно просчитался.

Горячая, сильная рука Дымова на талии, легкий, чуть горьковатый аромат его парфюма вокруг меня, настраивали Элину Витальевну на злобный и откровенный лад, да.

Но в этом театре абсурда сегодня выступала не только я.

Захар Алексеевич, постановив, что он у нас — «приглашенная звезда», решил впечатлить эту, не совсем благодарную публику. Посему невольный губитель орхидей усмехнулся, прижал мое тельце к себе сильнее одной рукой, а второй хлопнул Ермакова по плечу:

— Спасибо, Вадим, от души, натурально.

Потом же повернулся к этой серой мыши Самого:

— А ты смотри, держи его крепко. Ребёнком, котенком или чем ты там его подцепила? Мне этот унылый хрен рядом с моей королевой никуда не упёрся.

Красный от злости Вадик собрался поскандалить, но вдруг разглядел моего внезапного спутника:

— Захар Дымов?

— Дымов, Дымов. Ты в одном из моих салонов недавно тачку брал. Ну, и вообще-то, мне две трети твоего холдинга принадлежат. Мало ли, ты не знал.

И тут этот милейший человек развернулся спиной к офигевшему Ермакову, поцеловал меня в висок и промурчал громогласно:

— Как думаешь, свет моих очей, не пора ли твоё «ведро» сменить? У «Майбах» там интересный вариант был. Как раз тебе карета с кучером приличная, кататься с детьми по делам, чтоб ты не тревожилась, и я не волновался…

Поскрипела зубами, но рулить, среди красующихся друг перед другом мужиков снова выпало мне.

— Захар, я, и правда, устала, да и за Ниной пора в сад, — вздохнула, мысленно взывая к его разуму и отчаянно подмигивая Дымову правым глазом.

Хотя, может, это был нервный тик?

— Моя драгоценная, конечно, поехали! Хотите с Ниночкой поужинать в «Усадьбе» или домой закажем, как обычно, чего-нибудь рыбного?

Ей-ей, в Захаре погиб гениальный актер: он настолько вжился в роль внимательного и заботливого возлюбленного, что я чуть было не поверила.

Но, вспомнив, сколько мне лет, и какие у меня имеются проблемы, быстро отогнала мысль:

— А вдруг все, что он мне тут говорил — правда?

Собралась с силами, голову гордо вскинула, вежливую, чуть скучающую улыбку нацепила, под руку Дымова подхватила и отжалела Ермакову:

— Если забыл, мы общаемся через Мещерского, Вадим Владимирович.

И неспешно направилась к выходу в сопровождении тихо ржущего Захара Алексеевича.

Уже на парковке, подойдя к своей «ласточке», уточнила:

— Так что это был за творческий экспромт?

Дымов усмехнулся, опустив пакет с моими цветами на капот авто.

А потом, вместо ответа, резко прижал меня к себе, одной рукой обхватив за талию, а второй — за затылок.

И поцеловал.

Сразу глубоко, жарко, страстно и агрессивно. Не спрашивая, а утверждая свое право поступать так.

Кровь моя сначала вскипела, а потом резко прилила к таким местам, где это было не скрыть: щеки и уши запылали, а грудь, плотно прижатая к Дымову, налилась. И если алое личико оказалось еще вполне переживаемо, то вот другой аспект Захара так воодушевил, что я испугалась: а не случится ли сейчас откровенное грехопадение прямо в публичном месте да под открытым небом?

Поэтому, тяпнув агрессора за губу, отстранилась, разрывая этот невозможный захватнический… акт.

Проморгалась, огляделась.

Возмутитель моего спокойствия сиял, по-другому не скажешь!

— Вот я и поймал тебя, мой огонёк. Моя пламенная женщина. Ах, как же ты горяча!

При этом он опять сгреб меня в объятья и стал коротко целовать лоб, нос, щеки и алеющие уши, продолжая нашептывать:

— И как бы ты носик свой ни морщила и не хмурилась, всё, красотка, кончилась твоя вольница. Я слишком долго ждал и был чересчур вежлив, похоже. Довольно. Как только разведешься — сразу моя будешь.

В голове у меня звенело, перед глазами плыли цветные круги, в крови гудело незнакомое пламя. То есть зла я была неимоверно.

— На фиг! Это прямо и чуть-чуть направо! — рыкнула, указав направление.

Потом подхватила свое многострадальное приобретение и, распахнув водительскую дверь, запихнула пакет в салон.

— Достаточно в моей жизни было властных мужиков. Сыта по горло. Спасибо за перформанс, мне пора. Дети ждут, — пробормотала достаточно громко и внятно, а потом, гневно фыркнув, полезла за руль.

Выезжала с парковки во главе кортежа: сразу следом за мной двигался автомонстр Дымова, за ним — его сопровождение, а замыкал наш караван новый сияющий «китаец», видимо, как раз Ермакова.

Цирк.

Вот только мне как-то не смешно.