Глава 2

— Ты что делаешь, старая дура! Не бей его!

Любовница Лёни набрасывается на меня и хватает за руку.

Белая сумка падает на пол. Я же не знаю, что меня больше обидело: то, что я старая дура, или то, что она имеет наглость на меня орать и хватать.

— Рот закрой, шалава малолетняя, — шиплю я и дергаю ее за волосы.

Она орет дурниной и из ее милого, бесстыжего ротика льется такой трехэтажный ямб, что даже я, дожив почти до полтинника, такого не слышала.

— Старая корова! Идиотка. Сучка старая. Отпусти меня, — визжит бестыжая.

— Закрой свой поганый рот! — ору на нее в ответ.

— Крис, успокойся. Я все тебе объясню. Да тихо ты, Настёна.

— Зай, она мне волосы выдернула. Зай!

Господи, не экономические новости, а “В мире животных”.

Похоже мой дорогой муженек не знает, кого из двух диких кошек усмирять. Он тянет Настеньку за талию, но она упирается и все еще размахивает руками и тут мне от нее прилетает.

Чувствую, как горит скула. Прикладываю пальцы к коже и понимаю, почему больно: эта ненормальная меня поцарапала своими наманикюренными когтями. Лёня крепко держит ее и прижимает к своей груди и приподнимает, отчего она начинает пинаться.

Отскакиваю. Не хватало еще, чтобы эта ненормальная въехала мне по печени.

Но это не все напасти. Повернув голову, я вижу в дверях кабинета нескольких сотрудников новостной службы, которые снимают нашу драку на мобильный.

— Выключите телефоны, вашу мать! - рычит на них муж. — Если сольете в сеть, найду, кто это сделал и уволю.

Ребятня тут же тушуются и разбегаются. Я же отхожу к стене, прислоняюсь к ней и поднимаю глаза к потолку. Яркий свет лампы бьет в глаза. Зажмурившись, пытаюсь унять боль. Но получается плохо.

“Только не плакать. Только не плакать”, — твержу себе, как мантру.

Ты сильная. Ты храбрая. Ты все выдержишь. А это уже похоже на аффирмацию.

Господи, как смешно и грустно. 24 счастливых года вместе. С этим человеком я мечтала встретить старость. Этим человеком я восхищалась и гордилась. Этого человека я любила. И вот он итог - роман с девчонкой - почти ровесницей наших дочерей.

Когда Лёня все-таки выводит свою припадочную дуру в коридор и закрывает кабинет на ключ, я опускаю глаза и смотрю на него.

— Она же примерно одного возраста с Ликой и Аней. Как тебе не стыдно? Как ты мог?

— Ну вот смог, — разводит он руками, словно бросая мне вызов. — Вот только не надо сейчас слез, заламываний рук и истерик.

— У нас же все было хорошо, — хватаюсь за тонкую, почти прозрачную соломинку, но она оказывается такой тяжелой, что я не могу ее удержать.

— Не было у нас хорошо, - вздыхает он, садится на диван и широко расставляет ноги. — Уже давно не было. Признай это.

Красивый он, конечно. Как хорошее вино, с годами только лучше.

Помню его худым и угловатым журналистом, а теперь он мэтр, общается с политиками и знаменитостями. В свои сорок шесть Киров за собой следит, занимается в спортзале, тягает железо, плавает.

Я ведь обожала его душу и тело. С ним всегда можно было поговорить обо всем на свете, он декламировал мне Маяковского, а я ему Ахматову. Начитанный, эрудированный, с голосом, почти, как у Левитана. И да, все-таки “его года, его богатство”. Седина придает Леониду особый шарм. Ну а секс с ним был хорошим, привычным, но редким, потому что у меня неожиданно начался ранний климакс. И это стало для меня настоящим ударом.

Леонид знал об этом, я открыто все ему рассказала, хотя помню, что мама учила никогда не обсуждать с мужем женские болячки. Потому что “женщина познается в бедности, а мужчина в болезни”. Но я же считала себя умнее и прогрессивнее мамы. Призналась, наивно полагая, что между супругами не должно быть секретов, тем более, Лёнчик - мужчина прогрессивных взглядов и очень надежный.

Мой врач расписал мне схему приема гормонов, но я по-прежнему боролась с сухостью. А пока я старалась не обделять его и радовала другим способом. Вот как Настя. Только меня он не называл хорошей девочкой. И ротик у меня видимо быыл не такой сладкий. Теперь об одной мысли, что “изо рта в рот получается микроб” мне хочется перевести добро, съеденное за обедом.

— Я давно не хочу тебя, как женщину, — каждое слово Леонида вколачивает новый ржавый гвоздь в мое кровоточащее сердце. — Еще до всей этой эпопеи с твоим климаксом.

— Неожиданно, — холодно отзываюсь я и не свожу с него глаз.

— Ты хотела правду? Я тебе ее говорю. Ты перестала меня возбуждать, Крис. Вдохновлять. Радовать. Ты стала…другой.

— Какой другой? — закричала я. — Какой? Я всё та же, что была. А вот ты да, изменился. И не в лучшую сторону.

— Вот только не надо изображать из себя бедную, обманутую овечку.

— Я тебе не овца, — процедила сквозь зубы. — Зоопарк устраивай со своей шлюхой. А я все еще твоя жена и мать твоих детей. Только ты про это забыл.

— Я человек в конце концов, — он тоже сорвался на крик, вскочил с дивана и оказался напротив меня. — Живой человек. Мужчина! И могу разлюбить. Такое бывает. Да, я уже не люблю тебя. Не могу с тобой. Ты стала как..как…как Крупская, — взмахнул он рукой и отвернулся.

— Чего? — вспыхиваю, глотая ртом воздух. — То есть ты, мать твою, Ленин. А я - Крупская? У тебя что, товарищ Киров, все мозги вниз утекли?