Глава 47. Константин.

Константин. Обвал.

Сознание вползало через шум. Не через свет — через шум. Глухой, настойчивый, как бой барабана под землей. Сперва я подумал — сердце. Оно колотилось где-то в висках, в горле, за глазными яблоками. Но нет, это был город. Ненавистный, равнодушный гул города за тонированными стеклами моего пентхауса. Он не умолкал ни на секунду, этот гул. Даже когда все остальное замолчало.

Я лежал на полу в гостиной, на холодном паркете, и не помнил, как скатился с дивана. Во рту — вкус падали и медных монет. Похмелье было уже не состоянием, а пейзажем. Постоянным фоном моей новой реальности. Я попытался встать, оперся на локоть, и мир качнулся, поплыл волнами тошноты.

Телефон. Опять. Он лежал в двух метрах, вибрируя и подпрыгивая, как раскалённый кусок железа. Я пополз к нему, отвратительно, на четвереньках. Незнакомый номер. Я взял трубку.

— Журавский? — голос был молодой, напористый, без тени былого подобострастия. — Говорит Смирнов, «Кредобанк». Уведомляем вас, что в связи с техническим дефолтом по кредитной линии № 4587-К и на основании решения кредитного комитета, банк инициирует процедуру банкротства ООО «Журавский-Холдинг». Соответствующие документы направлены в арбитражный суд. Все активы компании арестованы…

Я не стал слушать дальше. Бросил телефон. Он ударился об стену и развалился на части. Хрупкий пластик, как и всё в этом мире.

«Банкротство».

Слово ударило не в уши, а в солнечное сплетение, выбив остатки воздуха. Не «проблемы», не «давление», не «временные трудности». Банкротство. Юридический, публичный, окончательный приговор. Клеймо. Печать ничтожества.

Я поднялся на ноги, шатаясь, как старик. Мне нужно было в офис. Сейчас же. Это какая-то ошибка. Паника. Они не смеют. Я – Константин Журавский. Я вытаскивал этот банк из дерьма, когда этот Смирнов в школе сидел! Они не смеют!

Дорога в офис была похожа на проезд по вражеской территории. Каждый светофор, каждый пешеход, каждая вывеска казались насмешкой. Мой «Мерседес», последний из не арестованных активов, был грязным, внутри валялись пустые бутылки. Я ехал, стискивая руль, и чувствовал, как паника, холодная и липкая, обволакивает меня изнутри.

Офис. Мой храм. Моя крепость. В входе никого не было, в фоей пусто. Обычно тут сновали курьеры, подчинённые, швейцары. Сейчас — никого. Лифт поднимался мучительно медленно, когда двери открылись на моём этаже, меня встретила не привычная тишина власти, а гробовая, пыльная пустота.

Холл. Стойка ресепшена — пуста. Компьютеры убраны. Цветы в вазах завяли. Шаги гулко отдавались в мраморе.

— Константин Николаевич?

Из-за угла вышла Алевтина, моя секретарша. Вернее, её бледная тень. Она не была уволена — она просто осталась, потому что больше некуда было идти. В руках она сжимала папку, как щит. — Что здесь происходит? Где все? — мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Они… они все ушли. Вчера, после того как пришли бумаги из арбитража. Бухгалтерия, отдел проектов, юристы… Миронов прислал заявление об уходе по электронной почте. — А партнёры? — я уже знал ответ, но надо было услышать. — «Северсталь-Инвест» официально разорвал все договоры. «ВостокСтрой» отозвал своё финансирование и подал иск о взыскании неустойки. По счетам… все счета компании заблокированы. Я… я не могу даже заказать воду в офис. Хожу пешком и покупаю в ларьке.

Она говорила, глядя куда-то мимо меня, в пустоту. В её глазах не было страха передо мной. Была жалость. Жалость! Ко мне! От этой серой мыши, которая трепетала раньше от моего взгляда!

Я отодвинул её в сторону, прошёл в свой кабинет. Дверь была приоткрыта. Я вошёл.

Царство хаоса. Стол завален бумагами, некоторые с печатями «АРЕСТ». Монитор компьютера был выключен. На стене пусто — обычно там висела карта моих строек, моей империи. Её кто-то снял, остался только бледный прямоугольник на обоях.

Я подошёл к бару. Бутылка виски, полупустая, стояла там же, где и вчера. Я налил. Рука не дрожала. Она была каменной. Я выпил. Огонь в желудке на секунду отвлёк от ледяной пустоты в голове.

Партнёры. Крысы. Они все были у меня в кармане! Я их кормил, поил, закрывал их тёмные делишки! А они… они почуяли неладное. И побежали. Не просто вышли, а вывели свои доли. Ограбили меня, как последнего лоха, пока я бился в истерике с женой и беременной любовницей. Они увидели слабину и воспользовались.

Я сел в кресло. Моё кресло. Кожа холодная, чужая. Я взял стационарный телефон. Набрал номер Волохова, главы «Северсталь-Инвеста». Долгие гудки. Потом — автоответчик. Я сбросил. Набрал Семёнова из «ВостокСтрой». Тот, на удивление, взял трубку почти сразу. — Семёнов, это Журавский. Что за цирк? Мы же договаривались… — Константин, — перебил он меня. Голос был ровным, холодным, деловым. — Никаких договорённостей больше нет. Юридически мы чисты. Все обязательства перед вами разорваны. Не звоните мне больше. И… удачи. Вам она явно понадобится…

Щелчок. Короткий, как выстрел.

Я сидел, держа в руке гудящую трубку. Удачи. Он пожелал мне удачи. Как какому-то проигравшемуся в пух игроку, как жалкому неудачнику.

Я медленно опустил трубку на базу. потом встал, подошёл к окну. Внизу кипела жизнь. Люди шли на работу, строили планы, смеялись. Они не знали, что наверху, в одном из этих блестящих небоскрёбов, сидит человек, у которого только что отняли всё. Не просто деньги. Всё. Репутацию. Уважение. Статус. Силу.

«Лера». Имя всплыло само, как труп из глубин. Она. Она начала это. Её тихое расследование, её юрист, её холодные глаза. Она первая нанесла удар. А потом… потом всё покатилось под откос. Виола. Катя. Партнёры.

Катя. Её слова: «Я жалею, что я твоя родная дочь». Они жгли сильнее, чем виски. Они были последним, смертельным ударом. Там, где все остальные отняли деньги, она отняла смысл. Зачем всё это было? Ради кого? Ради чего? Чтобы в конце услышать это?

Ярость поднялась из глубины, чёрная, слепая, всесокрушающая. Она была последним, что у меня оставалось. Я развернулся и со всей силы ударил кулаком по стеклянной столешнице журнального столика. Боль пронзила руку, но стол даже не дрогнул — толстое закалённое стекло. Я был слишком слаб, чтобы даже разбить его.

Я заорал. Долгим, бессмысленным, звериным рёвом, в котором была вся моя бессильная ярость, весь стыд, вся ненависть к ним, к себе, ко всему миру. Я схватил со стола тяжёлый портсигар и швырнул его в монитор компьютера. Стеклянный звон, искры, потом настольную лампу. Бюст Цезаря, подарок какого-то подхалима. Книги с полки. Я крушил свой кабинет, как сумасшедший, задыхаясь от собственного бешенства.

Но с каждым броском, с каждым ударом ярость уходила, обнажая то, что было под ней. Пустоту. Такую вселенскую, такую окончательную, что я замер посреди хаоса, тяжело дыша, с окровавленными костяшками пальцев.

Я посмотрел вокруг. На осколки, на сломанную мебель, на бумаги, разлетевшиеся по полу. Это был не просто беспорядок. Это был аллегорический портрет моей жизни. Всё — в руинах. Всё, что я строил, чем гордился, во что верил.

Фирма — банкрот. Идёт судебное разбирательство, где я буду не истцом, а ответчиком. Жена — ушла, причём так, что на прощание оставила мне уголовное дело. Дочь — презирает. Любовница… ненавидит и боится. Союзники — предали. Денег нет. Репутация смехотворна. Сила… какая сила? Сила была в деньгах, в страхе, который я внушал, в иллюзии всемогущества, когда иллюзия рассеялась, силы не осталось.

Я медленно опустился на пол, прислонившись спиной к разбитому шкафу. Пыль щекотала ноздри. Откуда-то из разбитого окна дул холодный сквозняк прямо в лицо.

Так вот как выглядит крах. Не с громом и треском, а вот так. В пыльном, разгромленном кабинете, в одиночестве, с окровавленными руками и пустотой в груди, которая гудит громче любого города.

Я закрыл глаза. Хотел вызвать в памяти что-то хорошее. Лучший день. Тот день, когда я подписал свой первый многомиллионный контракт, но вместо этого всплыло лицо Леры в день нашей свадьбы. Она смотрела на меня так, как будто я — солнце. А потом — её лицо в тот последний вечер. Холодное. Каменное. Презрительное.

Всплыло лицо маленькой Кати, когда я катал её на плечах. Её смех. А потом — её искажённое ненавистью лицо: «Я жалею, что я твоя дочь!»

Всплыла Виола, испуганная, жалкая, в больничной палате. И хриплый шёпот моих же губ: «Она носит моего наследника».

Наследника. Какой наследник? Какой род? Какую империю? Наследовать будет нечего. Только долги. Только позор.

Я засмеялся. Тихим, надтреснутым смешком, который перешёл в сухой, болезненный кашель. Смех одинокого сумасшедшего в развалинах своего королевства.

Суд. Банкротство. Дележ того, что осталось. Потом, возможно, тюрьма. Или просто… нищета. Безвестность. Забвение.

Всё кончено. И самое страшное что кончено не из-за чьего-то злого умысла, не из-за роковой ошибки. А потому, что всё, на чём это держалось, было ложью. Фальшивым фундаментом. И когда один камень выбили — Лера выбила его, — вся пирамида посыпалась, как карточный домик.

Я остался сидеть на полу. Не было сил даже, чтобы допить виски. Не было сил, чтобы злиться. Осталось только это — гулкая, всепоглощающая пустота и холодный сквозняк, гуляющий по руинам того, что я когда-то называл своей жизнью. Обвал завершился. Теперь начиналось медленное оседание пыли.