Глава 45

Дима

Дверь закрывается. Щелчок замка звучит как первый удар гонга перед боем. Я не встаю. Сижу в его кресле и смотрю на него снизу вверх. Отец вешает куртку, садится напротив.

— Ну, — он откидывается на спинку, кладёт ногу на ногу. — Выкладывай. Что именно ты хочешь узнать?

— Ты знаешь что.

— Не знаю, — он смотрит мне прямо в глаза. Не моргает. — Просвети, раз уж такой взрослый и сам просил о взрослом разговоре.

Узнаю эту старую его привычку. Заставить другого человека говорить первым. Выведать информацию. Он всегда так делает во время переговоров. Молчит до последнего и ждёт, пока собеседник раскроет карты.

— Вчера. Что ты делал в кабинете?

— Общался с твоей матерью.

— Общался? — я подаюсь вперёд, опираюсь локтями на стол. — Ты держал её за горло. Я видел своими глазами. Не надо мне врать.

Отец молчит. Смотрит в сторону, на окно. За стеклом серое небо, ветер гонит облака. Потом переводит взгляд обратно ко мне.

— Дима, ты не знаешь всего. Та ситуация, была вырвана тобой из контекста.

— Из какого контекста? — мой голос срывается, но я сразу беру себя в руки. Спокойно. Только спокойно. Он не должен видеть, что я на взводе. — Объясни мне. Мне уже шестнадцать. Я не маленький. Объясни, как здоровый мужик может душить женщину. Мать своих детей.

Он выдыхает. Проводит ладонью по лицу.

— Твоя мать… она затеяла неприятные вещи. Она подала на развод, хочет отобрать у меня бизнес. Ты понимаешь, что это значит? Нашу семью, всё, что я строил годами, она хочет уничтожить одним своим необдуманным действием.

— Она хочет уничтожить? — я усмехаюсь. — А может это ты хочешь всё уничтожить?

Отец кривится. Молчит.

— Пап, — я с трудом произношу это слово. — Ты мне всю жизнь говорил: “Будь мужиком, держи удар, защищай слабых”. А сам… ты кого защищал? Себя? Свои деньги?

— Дима, не надо пафоса, — он раздражённо отмахивается. — Ты ещё молод, ты не знаешь, как устроены отношения. Не осознаешь, что иногда случаются ошибки.

— Ошибки? — я встаю. Потому что сидеть больше не могу. — Ты за девять лет ни разу не заметил, что ошибся? Ты, оказывается, девять лет жил на две семьи! Девять лет врал маме! А потом, когда она всё узнала, ты просто решил её запугать, чтобы она молчала? Это не ошибка, пап. Это подлость.

— Растрепала все значит…, — бурчит он себе под нос так, что я еле слышу. Затем встаёт и начинает расхаживать по кабинету. — Ты не знаешь всей истории, сынок, — голос отца становится тише, но жёстче. — Твоя мать тоже не святая. И та женщина… да у нас есть сын. И я не мог его бросить.

— А нас ты можешь бросить? — спрашиваю тихо. — Почему Аня сейчас расплачивается за твои грехи? Мама мне рассказала. Ты обнимал ту женщину при всех у школы, а когда увидел Аню, просто отвернулся. Ты вкурсе, что она потом плакала весь вечер. Она твоя дочь. Ты ее почему-то не пожалел, а ей всего восемь лет. В чем она провинилась, что ты и ее решил наказать? Теперь вся школа говорит о том, что у нее отец живет на две семьи.

Отец бледнеет. Или мне кажется? Он отводит глаза.

— Так получилось, и за это мне жаль.

— Так получилось? — я сжимаю кулаки. — Жаль тебе? Пап, ты всё делаешь специально. У тебя всегда все просчитано до мелочей. Ты специально скрывал от мамы её долю. Ты специально подделывал её подписи. Ты специально прислал Олега с документами на отказ. Я все знаю. Просто не пойму одного, пап. Зачем?

Он замирает. А потом его лицо медленно меняется. Уходит вся попытка быть понимающим отцом. Остаётся холодный, расчётливый бизнесмен.

— Ты пришёл, чтобы осудить меня? — голос ледяной. — Учить жить? Ты еще сопляк, который не заработал ни рубля и смеешь читать мне какие-то нравоучения?

— Я пришёл не для того, чтобы осуждать, — я делаю шаг из-за стола, подхожу ближе к нему. — Я пришёл узнать, это все правда?

— А ты как думаешь?

— Я не думаю. Я хочу, чтобы ты сам сказал мне правду.

— Хорошо, я скажу тебе правду. Так получилось, да. Признаю, но все это я делал для семьи.

Я из последних сил держу себя в руках, чтобы не взять его за рубашку и не выбить из него всю эту грязь.

— Для семьи? Тебе не кажется, что это даже звучит смешно, — нервно провожу ладонью по лицу, пытаясь осознать то, что сейчас слышу. Он даже не отрицает.

— Нет, это не смешно. Но…

— Ты оставишь маму и Аню в покое, — обрываю его, не давая договорить. — Ты не будешь больше угрожать им и не будешь к нам приближаться.

Он усмехается. Жестко, злобно.

— И я должен тебя послушать?

Мы стоим буквально в метре друг от друга. Он смотрит на меня, но я не отвожу взгляда.

— Дима, — он наклоняет голову, и его голос становится настолько ласковым, что мне становится дурно. — Ты хороший парень. Но ты не понимаешь, с кем связался. Я твой отец. Я дал тебе жизнь. Я оплачиваю твои тренировки, сборы, форму. Без меня ты ничего не добьёшься. И ты приходишь сейчас ко мне и качаешь свои права? И какого, простите, черта я должен тебя слушать?

Он замолкает. В его глазах что-то меняется. Он подается немного вперед.

— Ты бросаешь мне вызов, сын? — с издевкой выделяет он последнее слово.

— Я не бросаю никому вызов. Я выставляю границы, — говорю спокойно, хотя сердце колотится где-то в горле. — Если ты хочешь быть с той женщиной, просто будь. Но нас оставь в покое.

Он делает шаг ко мне. Я не отступаю.

— А я и так никого не трогал, пока твоя мама не решила потревожить этот улей. Теперь поздно. Этот поезд уже не остановить.

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Я вижу, как ходят желваки на его скулах.

— Поэтому не смей угрожать родному отцу.

— Я защищаю свою семью, — отвечаю. — Как ты меня когда-то и учил.

В возникшей тишине я слышу, как тикают часы на стене. Как где-то внизу шумит кухня.

— Хорошо, — вдруг говорит он и отступает на шаг. — Хорошо, Дима. Ты сделал свой выбор. Запомни этот разговор.

— Запомню, не волнуйся, — киваю я. — И ты запомни.

Он разворачивается, берёт куртку. Надевает, не глядя на меня. Потом идёт к двери. Останавливается, оборачивается.

— Ты ещё пожалеешь, — бросает он тихо. — О том, что ты выбрал не ту сторону.

Он выходит. Дверь закрывается. В коридоре смолкают его шаги. А потом внизу хлопает входная дверь.

Я стою в его кабинете. Смотрю на семейную фотографию. Беру рамку в руки. На секунду замираю. Потом ставлю на место.

— Прощай, пап, — шепчу я в пустоту. — Больше у меня нет отца. Я не прощаю предателей. Я вычеркиваю их из своей жизни.